Элегии родины - Айяд Ахтар
– Пап, я не понимаю. В смысле – что ты хочешь найти в этом человеке? Он лжец, он узколобый, он некомпетентный…
– На самом деле он не узколобый.
– Значит, он сумел всех ввести в заблуждение. Я не понимаю, что ты в нем находишь.
– Я тебе уже говорил. Он – шаровой таран.
– Ты увидел на Фейсбуке[6] письмо, которое мальчик написал учителю. Я его тоже читал.
– Очень по делу, ты не находишь?
– Пап! Ты же не сын шахтера из Западной Вирджинии или из какой еще задницы этот пацан…
– Бета, выбирай выражения. И успокойся.
– Я успокоюсь, когда пойму, почему тебя совершенно не беспокоит тот факт, что этот тип, стань он президентом, испортит нам жизнь, почему тебе все равно….
– Это не на самом деле, это все показуха.
– Откуда ты знаешь?
– Ты знаешь, откуда я знаю. Я с ним знаком.
– Ты с ним уже двадцать лет не говорил!
– Восемнадцать. И успокойся, пожалуйста.
– Ты счет ведешь?
– Он добивается внимания, только и всего. Говорят, что он хочет основать новый телеканал.
– Ты вот мне одно скажи, пап. Вот одну вещь. Только одну. Тебе не важно, что твои дети могут подпасть под…
– Все у тебя будет хорошо…
– Твоя сестра в Атланте, тетки, двоюродные наши…
– Спокойнее.
– Нет, пап, я хочу знать, что ты думаешь. Я знаю, ты считаешь, что тебе регистрироваться не придется…
– Не будет никакой регистрации, сам увидишь.
– А запрет на поездки, о котором он говорит? А? Что ты скажешь, когда Мустафа и Ясмин больше не смогут к нам прилетать?
– Я сказал: спокойнее.
– А потом? Что дальше? Сколько придется ждать, пока тебе скажут, что ты не настоящий гражданин, поскольку родился не здесь?
– Не будет такого…
– Или мне? Потому что я сын человека, которому, как они решат, вообще не надо было давать гражданства?
– Ты знаменит. Никто тебе ничего не сделает.
– Я вовсе не знаменит.
– Ты все время печатаешься в газете.
– Печататься в газете в Милуоки – это не слава. И я не понимаю, какое это имеет отношение к чему бы то ни…
– И кроме того: он не победит.
– Кроме того?
– Ты достаточно умен, чтобы это знать. Он даже не хочет победить. Он хочет достучаться до людей.
– Ты, кажется, говорил, что он пытается учредить телеканал?
– Это одно и то же.
– Значит, он участвует в выборах, которые не хочет выиграть, чтобы основать телеканал и достучаться до людей?
– Именно так.
– И что им сказать?
– Что система сломалась.
Что меня больше всего бесило в этой слякотной самодовольной софистике – это что он во всем этом видел глубокий смысл.
– Па, я не понимаю, что ты говоришь.
– Я говорю, что он не победит. Так что тебе следует успокоиться.
– И откуда ты это знаешь?
– Нэйт Сильвер.
– А если победит?
– Не победит.
– А если? Я хочу знать, ты все равно скажешь, что он лучший вариант?
– Он и правда лучший.
– Чем?
– Налоги ниже.
– Отец, ты меня разыгрываешь.
– Если бы ты зарабатывал больше денег, ты бы понял.
– Я в прошлом году заработал больше тебя.
– Что ж, давно пора.
– Ты говоришь так, будто собираешься за него голосовать.
Он помолчал:
– Нет.
– А звучит так, будто да. И должен сказать, все еще не понимаю, что тебе не нравится в Хиллари.
– Все нравится. Но нам нужна перемена…
– Что она женщина? Но ведь она больше не может забеременеть, так что тут не должно быть для тебя проблемы…
– Мне не нравится твой тон.
– А что говорит мама? Она там, с тобой?
– О чем?
– Как ты думаешь, она отнеслась бы, если бы ее тоже хватали за…
– Ты забываешься!
– И Кэролайн это тоже нравится? Она любит, чтобы ты ее хватал за…
– Ты не будешь со мной так разговаривать, черт побери! Слышишь? Я тебе отец!
У меня колотилось сердце. Он был прав, я заступил за черту. Он задел меня за живое, и я хотел задеть его. Меня бесило происходящее. С ним. Со страной. Со мной. Я хотел извиниться. Сказать, что это не я говорил, на самом-то деле. Что это Трамп нас всех такими делает.
Но не сказал. Я знал, что он не поймет.
* * *
В день выборов я был в Чикаго. Меня пригласили прочесть лекцию в Северо-Западном университете, так что я проголосовал на неделю раньше, в церкви в Гарлеме, где отдал свой голос за демократов в четвертый раз из пяти. Помню почти переливающийся через край гул кампуса в тот день, азарт знания, что это сумасшествие с Трампом наконец закончится. Я никому не сознавался в том липком страхе, что он может и не проиграть. Я заметил изменения в самом себе в последние недели перед выборами, новую наркотическую зависимость от собственного телефона, тягу даже не столько к телефону, сколько к ежедневному трепу ярости о Трампе, который тот обеспечивал. Помню чувство – в последние две недели перед выборами, – этот голод по преследованию. Ночь за ночью мне снился этот человек. Я эякулировал в кошмаре о женах и дочерях Трампа, заговоре грудастых блондинок, что по очереди раскрашивали мне член помадой. Каждое утро я просыпался и тянулся за телефоном. Никогда я не испытывал такого вторжения среды в себя. Я ощущал Трампа так же близко, как себя самого, и носителя, и послание в одном. И я тревожился, что не я один. Если другие ощущали то же самое, меня тревожило, что это предвещает дурное. Невозможная сага об этой кампании, о ее резких разворотах, ее извращенных радостях – разве не требовала история столь безумная окончания, с этим безумием соизмеримого? Писатель во мне знал, что историю делает движение, а не мораль, требуется заключение, а не созвучие, и часто – колдовское воплощение в жизнь тех самых ужасов, что написаны из желания их убрать. Как писатель, я это знал. Но был «ползунок» в «Нью-Йорк Таймс», была извилистая лента на сайте FiveThirtyEight. Оба эти источника уверяли, что я ошибаюсь.
Пока не перестали.
Пока я смотрел сводки, меня пугал Висконсин. Я его хорошо знал,
Ознакомительная версия. Доступно 17 из 87 стр.