Чехов. Просто о великом - Ольга Леонардовна Книппер-Чехова
– Хорошо же вы без хозяина торгуете, нечего сказать! Этак вы покупателей только отбиваете. Погоди, Антоша, я это папаше расскажу. Он тебя березовой кашей накормит…
Антоша бледнеет, и душа его забирается в пятки.
– Андрюшка, подай стаканчик водки!
Николай Стаматич усаживается на стул и долго читает нравоучение, от которого всех троих мальчуганов бросает то в жар, то в холод. Проповедник видит произведенный эффект и все больше и больше воодушевляется. Антоша начинает горько плакать. По счастью, является другой завсегдатай – грек Скизерли, тоже требует водки, и между приятелями завязывается беседа. Неприятная история позабыта.
Входит прислуга с грязною керосиновою бутылкой.
– Дайте фунт газу.
Хохлы долго называли керосин газом. Андрюшка берет бутылку, взвешивает ее и затем из большой жестянки начинает наливать керосин. Хохлушка, закинув голову и раскрыв рот, следит за стрелкой весов. Андрюшке это недоверие не нравится, и он незаметно подталкивает чашку весов. Покупательница за свои четыре копейки получает меньше фунта, но не замечает этого и уходит. Антоша видит, что Андрюшка сплутовал, но молчит. Обвешивание и обмеривание – в порядке вещей. Он уже давно привык к этому и думает, что так и надо. Андрюшка с Гаврюшкою даже споры ведут между собою на тему: кто из них лучше и искуснее сплутует.
Мало-помалу начинают появляться покупатели, и торговля оживает:
– Фунт соли за две копейки… За три копейки селедку… На копейку перцу… Четверть фунта рису… На три копейки чаю…
Андрюшка и Гаврюшка суетятся с самым деловым видом, а Антоша едва успевает получать деньги, сдавать сдачу и записывать проданный товар в разграфленную длинную и узкую книгу. Но цифры – всё мелкие: две, три копейки, редко попадается пятак. Но вот Антоша с удовольствием и с гордостью записывает сразу восемьдесят копеек. Чиновник коммерческого суда купил полфунта табаку первого сорта…
К двум завсегдатаям прибавляется третий, тоже усаживается и тоже требует водки, а затем начинает разговор о похождениях своей кухарки. Все трое хохочут, а Николай Стаматич прибавляет:
– Ты, Антоша, не слушай… Тебе еще рано…
Антоша не знает, как ему быть и что отвечать. Ему хочется сказать:
«А вы не говорите того, чего мне слушать нельзя. Ушей не оторвешь…»
Но он боится сказать это, потому что завсегдатаи могут обидеться и нажаловаться отцу, что он отбивает покупателей. Вдруг он прыскает со смеху и скорее нагибается и делает вид, будто он ищет на полу что-то, а сам так и закатывается. Дело в том, что грек Скизерли во время самого разгара беседы внезапно вскочил на ноги, быстро нагнулся над ящиком, на котором сидел, и стал водить по его поверхности ладонью.
– Что такое? – осведомляются остальные завсегдатаи.
– А цорт ево знаить, сто такое… Кололо мине, как с иголком. Крепко кололо…
– Может, блоха укусила?
– Нет, блаха ни так кусаити…
– Ну, может, тебе детишки дома булавку в сюртук воткнули… Или сам как-нибудь на булавку сел…
– А мозеть бить, мозеть бить, – соглашается Скизерли, успокаивается и опять садится. – У мене зена всегда булавки и иголки на диване теряеть…
У Андрюшки во все это время – самая невинная и самая невозмутимая и серьезная физиономия. Он стоит за прилавком как раз за спиною Скизерли и о чем-то размышляет. Но его серьезность еще более смешит Антошу, и он никак не может успокоиться. Он знает, что Андрюшка так приладил внутри ящика иголку, что стоит только издали потянуть за незаметную ниточку, как она вопьется в тело сидящего и затем моментально исчезнет… Узнай об этой штуке Павел Егорович – ох-ох-ох, что было бы!..
* * *
Кстати, он и легок на помине. Стоящий у дверей Гаврюшка оборачивается к Антоше и заявляет:
– Папаша идут!..
Все в лавке принимает степенный и серьезный вид. Антоша берется за псалтирь, Андрюшка начинает оправлять мешок с мукою, а Гаврюшка весь превращается в олицетворенную бдительность, от которой не ускользнет ни один проходящий мимо покупатель…
Павел Егорович входит вместе с Сашей и прочими детьми и начинает степенно молиться на лавочный образ. На лице его – благочестие и строгое умиление человека, два раза в один день побывавшего у обедни; но лица у детей выражают крайнее утомление. По их замученным фигурам и бледной коже видно, что спасение души дается им не легко. Помолившись вместе с отцом на икону, они уходят в дом, к матери, а Павел Егорович, раскланявшись с завсегдатаями и покосившись не без зависти на стоящие перед ними стаканчики, обращается к Антоше с вопросом:
– Что, почин был?
– Был, папашенька. Рубля полтора наторговали…
– Почин – всегда дороже денег, – замечает Павел Егорович, заходит за прилавок и проверяет книгу с цифрами и кассу.
Антоша внутренне трепещет, не ошибся ли он в какой-нибудь копейке…
– А как, Пал Егорч, насчет червячка заморить? – спрашивает Николай Стаматич, указывая глазами на водку.
– Рановато будто бы, – благочестиво скромничает Павел Егорович. – Только что обедня отошла… Проповедь была…
– Какое же рано? Самый адмиральский час… Мы уже тут без вас начали.
– Если так, то пожалуй, – уступает Павел Егорович. – Андрюшка, принеси четыре стаканчика водки!
Андрюшка стремглав бросается по лестнице в погреб.
– Папаша, мне теперь можно идти? – робко спрашивает Антоша. – Мне надо уроки учить…
– А кафизму прочитал?
– Немножко прочитал…
– Иди. Только смотри уроки учи, а не балуйся, а то…
Антоша степенно и благонравно выходит из лавки; но лишь только за ним, скрипя на блоке, захлопнулась дверь, ведущая в жилую половину дома, и лишь только открылся простор большого двора, на котором уже раздавались голоса братьев, как вся степенность исчезла и он помчался на голоса и на простор, как птичка, долго томившаяся в клетке…
Едва ли в торговом деле найдется другое заведение, которое, подобно бакалейной лавке, так наталкивало бы молодежь на лганье, воровство и мелкое жульничество. Недоедание и постоянный здоровый юношеский аппетит сами собою показывают на кражу съестного и лакомого, а в каждом незаконно съеденном бублике, прянике или орехе хозяин видит для себя убыток и строго преследует. Торговля ведется по мелочам, и торговец стремится с каждого золотника товара взять барыш.
Андрюшка и Гаврюшка быстро проникаются этим духом и начинают помаленьку обвешивать и обмеривать покупателя. Сначала они думают, что поступают хорошо, потому что действуют в интересах хозяина, но потом мало-помалу входят во вкус и изощряются уже ради искусства. Не забывают они при этом и себя.
Хозяин борется с ними тем, что шьет им платье совсем без
Ознакомительная версия. Доступно 10 из 52 стр.