Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский
В моей партии (социалистов-территориалистов) всё время кипело, как в котле. Всю ночь уличные митинги со сбором денег для бастующих. Наши коллеги целыми днями бегали по улицам, произнося речи перед бастующими, подбадривая их, принося материальную помощь. Некоторые коллеги, к примеру Макс Разумовский, Шнайер, Барух Цукерман, отправились в провинцию собирать деньги. Мы все были с головой погружены в работу и днём и ночью. И каждый день приносил новости. В первую неделю уже 300 боссов сдались, и рабочие приступили к работе на своих предприятиях на новых условиях. Большинство руководителей, однако, решили подавить забастовку. Они сформировали ассоциацию владельцев, пригласили штрейкбрехеров, тяжеловесов и полицию, и началась настоящая битва.
Интерес к «бунту рабов» через идишские газеты перешёл в английскую прессу, которая также предоставила статьям о забастовке много места. Забастовкой заинтересовались и представители «немецких» евреев, такие как Брандис[220], Якоб Шифф[221], Луис Маршалл[222] и другие. И они многое сделали, чтобы помочь бастующим одержать победу в их справедливой борьбе.
Во главе забастовки стояли наиболее популярные профсоюзные лидеры Барондесс[223], Хилквит[224], Лондон[225], Пенкин, Луи Миллер, Шлезингер[226] и Розенберг[227]. Демонстрация бастующих, в которой приняли участие более десяти тысяч рабочих, произвела прекрасное впечатление на жителей Нью-Йорка. Аресты рабочих, судебные действия, штрейкбрехеры и избиения начальству не помогли. Напротив, забастовщики набрались смелости и стали более конкурентоспособными. Сами боссы уже начали просить о договоре с рабочими и организаторами. Начались переговоры с новой ассоциацией боссов, которые продолжались пока не были согласованы условия бастующих. Первая всеобщая забастовка производителей одежды длилась восемь недель, а в конце восьмой недели они добились пятидесятичасовой рабочей недели, повышение оплаты на два-три доллара в неделю, комитета по ценообразованию в каждом магазине, введение на всех предприятиях санитарных норм, введение десяти установленных законом льгот по заработной плате, упразднение независимого подрядчика и введения правила, что хозяева должны обеспечивать рабочих новыми машинами. Луис Брандис, тогда юрист, а затем член Верховного суда, помог разработать договор между рабочими и боссами. А второго сентября соглашение было подписано обеими сторонами, и рабочие вернулись к своим хозяевам как бы с победой, и с забастовкой началась новая эра в условиях жизни и труда не только швей, но и всех рабочих швейной промышленности. С этого момента в Америке начинается история настоящего профсоюзного движения, поскольку новый профсоюз швейников заложил основу современного профсоюзного движения. Великая забастовка швейников не только поддержала еврейское профсоюзное движение, но и оказала сильное влияние на всё профсоюзное движение по всей Америке. И это был первый урок, который зелёные еврейские рабочие преподали американским рабочим.
В Сент-Луисе, штат Миссури
В Америке у меня была ещё одна сестра Таня, которая была на четыре или пять лет старше меня. Я не видел её пятнадцать лет. В течение многих лет она жила в Сент-Луисе, штат Миссури. Во всех своих письмах она просила меня приехать к ней, ей очень хотелось меня увидеть. Я решил поехать в Сент-Луис. Подумав и сделав, я отправился из Нью-Йорка в своё первое путешествие. Я хотел, приехав, сделать ей сюрприз, и поэтому не написал ей, что приеду. Приехал в Сент-Луис. Я пошёл с адресом в руках искать её дом. Отыскал её квартиру — стучу, сначала никто не отвечает. Я стучу ещё раз, никакого ответа. Я пытаюсь открыть дверь, но она открывается сама. Я захожу, обхожу все четыре комнаты и никого там не нахожу. На столе на кухне булочки, хлеб, масло, сыр, а на столе стоит чайник с холодным кофе. Тем временем я перекусил и сел читать книгу. В полдень с шумом и суматохой вбегают два мальчика, подходят к ящику со льдом, достают несколько кастрюль, печенья, баночек с едой, едят и убегают. Они не спросили меня, кто я, и я не задал им тот же вопрос. Чуть позже я вышел на улицу, купил газеты, вернулся и несколько часов читал их. Уже четыре часа, а моя сестра всё ещё не пришла. Надо подумать: может быть, я нахожусь в чужом доме, а не в доме моей сестры. Я осматриваюсь. Я не могу найти ни конвертов, ни счетов на её имя. Наконец, я вхожу в её спальню и с радостью вижу, что над её кроватью висит две фотографии — моих матери и отца. Не означает ли это, что это её дом? Я сажусь и жду её.
И около шести часов она наконец пришла. Видит, что я сижу за столом, и здоровается со мной. Я ей отвечаю. Не говоря больше ни слова, она убежала в другую комнату, чтобы переодеться. Приведя себя в порядок, она подходит ко мне, смотрит на меня и спрашивает:
— Кто вам нужен, молодой человек?
И по голосу я узнал её — это её повседневный голос. И я ей ответил:
— Что, Таня, ты меня не узнаешь, я твой брат Ной.
Она вскрикнула, покачнулась и упала, потеряв сознание. Ну, что ж мне предстояло немного работы.
Позже, когда она пришла в себя, я ужинал с ней и двумя её сыновьями. Вечером у нас уже были гости и мы были счастливы. Один из моих новых знакомых, бывавший в гостях у моей сестры, завоевал мою симпатию и даже любовь. Это был бывший социалист-революционер Пинхас Кан. Он мне понравился как энергичный, умный молодой человек, полный странных идей, всегда остроумный и невозмутимый. Он был женат и имел маленького сына. Он работал в цехе, где делали галстуки.
Через неделю после моего «гостевого вечера» я попросил его узнать, не смогу ли я найти где-нибудь работу. Он знал, что я работал в Нью-Йорке закройщиком. Он мне сразу ответил, что я могу устроиться на предприятие, где он работает, но буду закройщиком не женской одежды, а мужских костюмов. Мне нужно было подождать неделю, после чего я действительно начал там работать. К моему приходу в магазин он подготовил перспективную программу с музыкальным и литературным содержанием. И какими силами? Силами сотрудников, там работавших. Гои пели и декламировали идишские песни,