Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи
В другой раз я заблудился в багдадских переулках. Спросил у прохожего, где «шари ар-Рашид» (улица Рашид). От этой улицы я уже знал дорогу до Казимии. Но прохожий понял по выговору, что я иранец, и ответил мне на фарси: «Так тебе нужна улица Рашид?!»
Переводы с арабского
В 1338-м или 1339 году (1959–1960), живя в Куме, я часто бывал в доме шейха Мухаммада Карами, одного из хузестанских богословов, у которого я мог знакомиться с современной арабской литературой. Мы зачитывались Джубраном Халилем Джубраном, и я тогда перевёл его книгу «Слеза и улыбка». Эта рукопись – мой первый опыт перевода с арабского на персидский – до сих пор хранится у меня. После этого я переводил тексты Мухаммада Кутба и Сейеда Кутба[31] – большинство этих переводов делалось мною в тюремных камерах.
Я перевёл более половины книги «Призраки вокруг ислама» Мухаммада Кутба, когда узнал, что эту книгу уже до меня перевели дважды, и я её оставил. Но я перевёл работу Сейеда Кутба «Будущее в пределах ислама». Книга эта стала катализатором моих собственных исследований, и я дополнил перевод комментариями – что, конечно, лишь усилило «интерес» САВАК к моей деятельности. Я также перевёл книгу Сейеда Кутба «Ислам и трудности цивилизации», добавив к ней существенное предисловие.
Среди других моих переводов с арабского упомяну первую часть тафсира «Под сенью Корана», шестое издание. Первое издание книги было целиком переведено Ахмадом Арамом, но Сейед Кутб в шестое издание внёс множество дополнений, и мне предложили перевести этот вариант книги за 2500 туманов. Моё материальное положение в десятилетие 1350-х (1970-х) было тяжёлым, потому я принял предложение. Эта книга произвела на меня тогда сильнейшее впечатление, и я вкладывал все мои душевные силы в её перевод. Точно так же я переводил и книгу, составленную шейхом Рази Але-Ясином «Примирение имама Хасана», – стараясь представить обществу теорию имамата в правильных, фундаментальных исламских рамках. Кроме упомянутых, я перевёл и другие книги.
Постижение арабской литературы
Ранее я уже отметил, что изучал арабскую литературу в её наивысших образцах. В этот предмет я был влюблён, и изучение его доставляло мне наслаждение, особенно зачаровывало меня изложение риторики в книге «Мотавваль».
Усвоение поэтики по «Мотавваль» было из сладчайших моих уроков. На этих примерах я строил мою жизнь, и дух арабской литературы переполнял меня. Множество стихотворных образцов я выучил наизусть; то же самое было и при изучении стилистики. До сих пор я иногда бормочу для себя некоторые бейты, например, такой:
و کأَنَّ مُحمَرّ الشقیق إذا تصوّب أو تصعّد
أعلام یاقوتٍ نُشر نَ علی رماحٍ من زَبَرجَد
Эти розовые щёки
В повышениях и понижениях —
Словно знамёна из рубинов
На хризолитовых пиках.
Или такое:
و کأنّ النجوم بین دجاها سنن لاح بینهنّ ابتداع
Словно звёзды меж пятнами тьмы ночной
Обычаи сунны исламской меж ересями.
Процитированное выше – шедевр аллегории.
Вот ещё один шедевр уподобления, риторическое высказывание поэта:
کأنّ مثار النقع فوق رئوسنا و أسیافنا لیل تهاوی کواکبه
Вздымается пыль над нашими
Головами и мечами – как ночь,
В которой звёзды падают.
Поразительно то, что такое красивое и точное сравнение нашёл незрячий поэт, который не мог видеть ни войны, ни её пыли и праха, ни её мечей.
Вот ещё из лучших образцов поэзии, нижеследующее произносит Абу Таммам:
یقول فی «قومس» قومی و قد أخذت
منا السَّری و خطی المهریه القودِ
أمطلع الشمس تبغی أن تؤمّ بنا
فقلت کلّا ، ولکن مطلع الجودِ
Бредём мы медленно, устало,
И мой товарищ говорит:
«Ведёшь ты нас к восходу солнца?»
«Нет! На восход добра веду!»
Ни один поэт – даже Мутанабби – не поднялся до высот Абу Таммама, причём Мутанабби многое заимствовал у Абу Таммама.
Я целиком проработал «Книгу песен»[32]. В числе тех побуждений, которые толкали меня продолжать её изучение, было то наслаждение, которое я получал от стихов. Есть у меня и выписки из «Книги песен», и соображения, навеянные её стихами. Правда, чтением этой книги я преследовал и другую цель, о которой будет сказано в своём месте.
Я читал толстые научные журналы на арабском, где говорилось об истории и истории литературы, и журналы эти содержат мои пометки и соображения в конце каждого тома.
Стихи на арабском диалекте (абузие)
В 1342 г. (1963) в тюрьме Кезел-кале я встретился с группой заключённых-арабов из Хузестана. Детально о моих связях с этими братьями я расскажу в том месте, где пишу о моих арестах. Здесь же я ограничусь тем, что укажу на мой сильнейший интерес к прогрессу в разговорном арабском, что проявилось во время моего общения с этими арабскими заключёнными.
Все они были граждане Ирана и знали фарси, однако я, в силу моего особого интереса к арабскому языку, говорил с ними по-арабски. Среди них был мужчина, интересующийся литературой, он разбирался в поэзии и знал много стихов наизусть, и я запомнил и заучил много бейтов, которые от него услышал. Он любил стихи Сейеда ал-Хабуби, постоянно их цитировал. Звали этого человека Сейед Бакир Назари. Он часто повторял такой бейт:
أتت و حیاض الموت بینی و بینها
و جادت بوصل حین لاینفع الوصل
Меж мной и ею смерть водоворотом закружилась,
И в этот миг она мне отдалась,
Но связь любовная уж не имела смысла.
Или ещё один бейт:
سأصبر حتّی یعلم الصّبر أنّنی صبرت علی شیء أمرّ من الصّبر
Терпел я столько, что само терпение узнало,
Что нечто есть мучительней его.
Братья-арабы в тюрьме читали также стихи той разновидности, которую они называли «абузие» (стихи на диалекте). Из этих стихов я запомнил, например, такие:
البدر شعّ بجبینک و الله لیله و البَرَد بشفاک یا أدعج و الله لیله
От лба твоего отражалась
Луна