Константин Михаленко - 1000 ночных вылетов

— Ну, ты и шутишь, Афоня.

От злости Борщев даже потерял дар речи. Только выполнив задание и произведя посадку на своем аэродроме, он дал волю гневу:

— Ну, знаешь, Саша! Больше с тобой летать не буду!

Но они летали вместе еще много раз.

Командир эскадрильи лейтенант Борщев мал ростом и неказист на вид. Его ничем не выразительное в общем-то лицо украшает уникальный нос. Независимо от времени года, будь на улице летняя жара или зимняя стужа, борщевский нос всегда напоминает молодую облупленную картофелину.

Я служу в эскадрилье Борщева и поэтому знаю, что командир он хороший. В меру требовательный, в меру строгий, исключительно честный и справедливый. О нас, молодых, печется как о собственных детях. В любую минуту готов поделиться своими немалыми знаниями и опытом летчика.

Другой командир эскадрильи, младший лейтенант Уразовский, высок ростом, правда, мешковато сидящая на нем форма скрадывает этот рост. Говорят, что он никогда не повышает голоса и не любит попусту тратить слова. Каждое слово, как и движение, — к делу.

И, наконец, кумир и объект постоянного подражания молодежи командир эскадрильи лейтенант Брешко. Я давно присматриваюсь и во многом тоже подражаю ему. Мне нравится его умение овладевать вниманием окружающих, когда он начинает рассказывать что-либо из своей многолетней авиационной практики. Если действующим лицом в рассказе является он сам, то налицо легкий юморок. Все его истории обычно начинаются словами: «Был у нас в части один лейтенант», — и мы понимаем, что за этим безымянным лейтенантом скрывается сам комэск Брешко.

Нравится мне его обычная аккуратность, подтянутость и, я бы сказал, удаль, сквозящая во всем. И в том, как он носит пилотку, чуть сдвинув ее к уху, и в том, как туго затягивает ремень, не оставляя ни одной складки на гимнастерке, и в его сапогах, всегда надраенных до зеркального блеска, и в умении быть всегда свежим, будто минуту назад он принял душ. Да что там говорить, кадровый военный так и сквозит во всем его облике и выгодно отличает от лейтенантов запаса, недавно надевших военный мундир.

Большая часть личного состава полка — молодежь. Почти все летчики и техники призваны из запаса, из аэроклубов, только некоторые из них — бывшие школьные инструкторы.

Штурманы — все как один из нашего военного училища. Одни преподавали, другие были курсантами. Мы, недавние курсанты, занимаем какую-то неопределенную позицию. От офицеров вроде далеки (по приказу Тимошенко всему нашему выпуску были присвоены не офицерские, а сержантские звания), но так же далеки и от солдат (как же — штурман самолета!). У нас еще нет боевого опыта, но за плечами солидный запас знаний, приобретенных в училище, и отличная строевая выправка, о которой так заботился наш Клюев. Но… солдатами не рождаются. Солдатами становятся по необходимости. Стал солдатом и мой непосредственный командир — младший лейтенант Федя Маслов. Был он летчиком-инструктором в аэроклубе, а теперь мы стоим с ним в строю эскадрильи Борщева. Экипаж.

Сегодня первое боевое задание. Готовимся к нему так, как недавно готовились к контрольному полету на экзаменах в училище. Красная линия маршрута на полетной карте тянется от Москвы на юго-запад до пересечения с Варшавским шоссе. Дальше она идет вдоль него к деревне Кувшиново, что возле города Юхнова. По данным разведки 43-й армии, которой подчинен наш полк в оперативном отношении, в лесу, что севернее деревни Кувшиново полтора-два километра, предполагается замаскированная стоянка самолетов противника. Мы должны «найти эти самолеты и поразить цель бомбовым ударом. В случае противодействия зенитных средств противника надлежит подавить его огневые точки пулеметным огнем», — так гласит боевой приказ. Первый боевой приказ по полку! Для его выполнения под крыльями каждого самолета подвешены четыре пятидесятикилограммовые бомбы. Для этого и пулемет у штурмана. А у меня ко всему в кармане лежит еще «лимонка» — подарок старшего техника-лейтенанта Кильштока. Когда он протянул гранату мне, спокойно сказав при этом: «Возьми. Авось пригодится!», — я про себя подумал: лучше бы не пригодилась. Но подарок взял: на войне всякое может случиться.

Темная, почти чернильная ночь. Редкий снежок перемешивает и без того неприметные ориентиры. Правильно ли летим? Разворачиваю карту и включаю свет.

— Во-о! Устроил иллюминацию, — ворчит Федя. — Слепит!

Я выключаю лампочку. Понимаю, как тяжело ему пилотировать самолет при такой плохой видимости, убежден, что темнота — наша единственная защита, но для того, чтобы сориентироваться, мне необходимо взглянуть на карту. Просто необходимо!

— Федя, — прошу я Маслова, — включу на минуточку? Я же не бог. Надо сориентироваться.

— Ну, включай, мучитель!

Торопливо сличаю карту с местностью. Ага! Большой массив леса, за ним река и поворот дороги… Идем правильно!

Свет в кабине горел не больше минуты, а Федор уже увел самолет с курса. Вот ведь как! И тут же простой вывод: надо заучивать маршрут полета на память, чтобы в воздухе не пользоваться картой. Вот тебе и первая крупица военного опыта, первое, пусть незначительное, открытие.

— Линию фронта прошли? — спрашивает Федор.

— Нервничаешь? — язвлю для его же успокоения.

— А ты — нет? Первый же вылет…

— Первый, — миролюбиво соглашаюсь я. — Подходим, Федя, к линии фронта.

Мы умолкаем, занятые своими мыслями.

Линия фронта. Какая она? Линия, разделяющая две армии? С одной ее стороны друзья, с другой — враги. На моей карте линия фронта обозначена двумя цветными полосами — красной и синей. На земле же нет никакой линии. Черными кляксами по серой промокашке плывут пятна лесов, заснеженные поля, деревушки, скрытые снегом, очертания рек и дорог. Где-то по этой речушке проходит линия фронта. Самолет медленно пересекает ее заснеженную пойму. Впереди те же поля, такие же перелески. Только внизу уже враг. Даже воздух здесь кажется другим. И мотор в этом воздухе работает по-другому: не так уверенно, не так ровно. Или это только кажется?

— Ну, скоро ли эта чертова линия?!

— Наверно, проходим.

— Наверно! — ехидничает Федор. — А точно ты не можешь сказать?! Эх ты…

Федор не успевает досказать. Из темной глубины, что внизу под нами, появляется блестящая цепочка желтых огней и, извиваясь, медленно ползет в нашу сторону. Первые выстрелы в нас. Но страха не ощущаю. Другая очередь проходит ближе. С интересом провожаю удаляющийся огненный пунктир. «Значит, те снаряды, что попадут в нас, мы не увидим», — почему-то приходит на ум. Элементарное открытие! Хорошо, что немцы стреляют трассирующими снарядами. Есть время подумать…