Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант
И далеко не все девушки, которые посещали эти места, были проститутками, хотя они разговаривали со всеми. Проституция как институт не признавалась со времен первой революции[15]. Унизительные желтые билеты были уничтожены, и многие женщины стали медсестрами и ушли на фронт или искали другую легальную работу. Русские женщины своеобразно относятся к одежде. Если они увлечены революцией, то почти всегда не думают об одежде вообще и ходят потрепанными. Если же революция интереса у них не вызывает, они чрезвычайно заботятся о нарядах и умудряются облачаться в плоды самых фантастических «вдохновений».
Я навсегда запомнила, как Карсавина[16], прекраснейшая балерина в мире, в те голодные дни танцевала перед переполненным залом. Это была чудесная публика – в лохмотьях, которая обходилась без хлеба, чтобы скопить на дешевые билетики. Карсавина, должно быть, задавалась вопросом, каково будет танцевать перед этой усталой голодной аудиторией вместо когда-то обычной для нее блистательной и замкнутой кучки дворян.
Когда она вышла на сцену, воцарилась могильная тишина. А как она танцевала, как следила за ней публика! Русские понимают балет так же глубоко, как итальянцы оперу; они могут оценить каждое прекрасное па. «Браво! Браво!» – ревели десять тысяч глоток. И когда Карсавина закончила, ее не могли отпустить – снова и снова, и снова ей приходилось возвращаться, пока она не увяла, словно усталая бабочка. Двадцать, тридцать раз она возвращалась, кланяясь, улыбаясь, делая пируэты, пока мы не сбились со счета. Затем люди вышли в сырую зимнюю ночь, кутаясь в тонкие плащи.
В Петрограде всюду развевались красные флаги. Даже памятник Екатерине Великой на маленькой площади перед Александринским театром их не избег. У ног Екатерины сидели все ее любимые придворные, а на скипетре трепетал красный флаг! Маленькие видимые признаки революции встречались повсюду. Большие пятна отмечали места, где с домов сорвали императорские регалии. Кроткие милиционеры стояли на главных перекрестках, стараясь никого не обидеть. И над всем этим шествовал Царь Голод, пока холодный осенний дождь поливал полуголодную дрожащую спешащую толпу, которая, подняв вверх глаза, видела перед собой всемирную демократию.
Глава 4
Смольный
Смольный институт, штаб-квартира Bolsheviki (большевиков), расположен на окраине Петрограда. Много лет назад это место находилось на отшибе, но город разросся, поглотил его и, наконец, объявил частью себя. Смольный огромен; главное здание тянется по прямой линии на сотни футов с выступающими на каждом конце флигелями, которые образуют своего рода удлиненный двор. К северному флигелю прижимается прекрасный небольшой Смольный монастырь с тускло-синими куполами в серебряных звездах. Когда-то сюда приезжали барышни благородного происхождения со всей России, чтобы получить «надлежащее» образование.
Я хорошо познакомилась со Смольным, пока была в России. Я видела, как он превратился из уединенной заброшенной казармы в оживленный гудящий улей – сердце и душу последней революции. Я наблюдала, как вождей, которых когда-то обвиняли, преследовали и сажали в тюрьму, народные массы по всей России подняли на высшие посты в стране. Их подхватил вихрь радикализма, который пронесся и продолжает нестись по России, и они сами не знали, как долго и насколько успешно смогут удержаться на этом вихре…
Смольный всегда был странным местом. В темных, напоминавших пещеры коридорах, где тут и там мерцал бледный электрический свет, тысячи и тысячи солдат, матросов и фабричных рабочих каждый день топтались в своих тяжелых покрытых грязью сапогах. Казалось, у всего мира было какое-то дело в Смольном, и натертые белые полы, по которым когда-то ступали легкие ноги беспечных молодых барышень, потемнели и утратили чистоту, а огромное здание сотрясалось от поступи пролетариата…
Я часто ела в большой столовой на первом этаже вместе с солдатами. Там стояли длинные грубые деревянные столы и скамьи, и повсюду царила атмосфера дружелюбия. В Смольном вам всегда были рады, если вы были бедны и голодны. Мы ели деревянными ложками, которые русские солдаты носят в своих больших сапогах, и все, что нам доставалось, – это щи с черным хлебом. Мы всегда были благодарны и боялись, что завтра, возможно, не будет даже этого. Мы стояли в длинных очередях в полуденный час, болтая, словно дети.
– Так вы американка, Tavarishe! Ну как там сейчас в Америке? – спрашивали они меня.
Наверху, в маленьком буфете, чай подавали днем и ночью. Туда приходили Троцкий[17], Коллонтай[18], Спиридонова[19], Каменев[20], Володарский[21] и все остальные, кроме Ленина. Я никогда не видела Ленина ни в столовой, ни в буфете. Он держался в стороне, появляясь только на самых больших собраниях, и никто не мог с ним сблизиться. Но те, кого я упомянула, обсуждали с нами происходящие события и щедро делились новостями.
Во всех бывших классных комнатах непрестанно трещали пишущие машинки. Смольный работал двадцать четыре часа в сутки. Троцкий неделями не выходил из здания. Он ел, спал и трудился в своем кабинете на третьем этаже, и вереницы людей тянулись к нему в любое время. Все лидеры революции были ужасно перегружены работой; они выглядели изможденными и бледными от недосыпания.
В большом белом зале с изящными колоннами и серебряными люстрами, где когда-то давали балы, делегаты Советов со всей России собирались на ночные заседания. Люди приходили прямо из окопов на передовой, прямо с полей и заводов. Все племена России встречались там как братья. Они изливали свои души на этих собраниях, говоря прекрасные и ужасные вещи. Я приведу вам пример солдатских речей.
Усталый изможденный солдатик поднимается на трибуну. Он с головы до ног покрыт грязью и пятнами засохшей крови. Он моргает от яркого света. Это его первая в жизни речь, и он начинает ее пронзительным истеричным криком:
– Tavarishi! Я оттуда, где люди роют себе могилы и называют их окопами! Нас забыли там, в снегу и холоде. Нас забыли, пока вы сидите здесь и обсуждаете политику! Я говорю вам, армия не может больше сражаться! Нужно что-то делать! Нужно что-то делать! Офицеры не работают с солдатскими комитетами, и солдаты голодают, а союзники не будут проводить конференцию. Я говорю вам, нужно что-то делать, иначе солдаты разойдутся по домам![22]
После этого на трибуну поднимались крестьяне и молили дать им землю. Земельные комитеты, как они утверждали, арестовывало Временное правительство. К земле у них было религиозное отношение. Они говорили, что будут сражаться и умирать за землю, но ждать больше не будут. Если им не дадут ее сейчас, они пойдут и возьмут землю сами.
А заводские рабочие рассказывали о саботаже буржуазии, о том, как портят хрупкие станки, чтобы рабочие не могли управлять фабриками; как закрывают заводы, чтобы рабочие голодали.