Кибергерилья. Цифровое подполье против Пентагона - Тим Джордан

Мелуччи точно указывает на центральную роль информации в современном обществе. Этот постоянный поток изменений пронизывает как экономические структуры — форму товара, — так и личную субъективность — неустойчивое «я». Вирусные общества названы так потому, что информация действует как вирус, а вирус, будь то биологический или компьютерный, сам является формой информации. Вирусные времена рождают вирусных личностей, и хактивисты представляют собой одних из самых активных и осознанных представителей этих новых «я».

Хактивизм в радикальных движениях

В последний момент группа «Электрохиппи» организовала онлайн-протест против заседания Всемирной торговой организации в Дохе в 2001 году. Первоначально они собирались сосредоточиться на протестах против «войны с терроризмом», но, откликнувшись на просьбы об онлайн-демонстрации — особенно важной, так как физическое присутствие в Дохе было затруднено, — разработали автоматизированную систему отправки протестных писем по электронной почте. Чтобы принять участие, пользователи заходили на сайт ehippies, выбирали организации, которым хотели написать, и подтверждали автоматически сгенерированное письмо. Этот пример позволяет рассмотреть хактивизм как форму протеста XXI века и обратить внимание на одну из его главных целей — Всемирную торговую организацию.

ВТО — одна из международных структур, регулирующих мировую экономику. К ним также относятся Всемирный банк и Международный валютный фонд. Кроме того, существуют межгосударственные саммиты, например, встречи G8, объединяющие крупнейшие экономики мира. В конце XX века эти институты участвовали в перестройке глобальной экономики, продвигая — хоть и не без противоречий — неолиберальную модель. Именно они стали своеобразными организаторами и проводниками вирусных времён.

Неолиберальный режим можно понимать как стремление перестроить мировую экономику в пользу свободной торговли для корпораций, ослабляя коллективных акторов — профсоюзы, — и государственные институты — такие как системы здравоохранения или экономические программы поддержки. Провозглашённой целью было повышение деловой активности, рост прибылей корпораций и, как следствие, рост уровня жизни. Однако критики видели в этом совсем иное.

Неолиберализм — это доктрина, позволяющая глупости и цинизму править в разных частях света. Он не допускает участия, кроме как в форме исчезновения: «Умрите как социальная группа, как культура, как сопротивление, и тогда вы сможете стать частью современности», — говорят великие капиталисты из своих кресел власти коренным крестьянам. Их бунт, дерзость и сопротивление раздражают модернизаторскую логику неомеркантилизма. Её раздражает сам факт их существования, который кажется анахронизмом в рамках глобализационного проекта. Этот проект быстро обнаруживает, что бедные, несогласные — то есть большинство — являются для него препятствием.

Подпольный команданте Маркос — лидер военного крыла восстания коренных народов Мексики, известного как сапатисты. Их восстание стало публичным в день, когда вступило в силу Североамериканское соглашение о свободной торговле (NAFTA), объединившее Канаду, США и Мексику в единую зону свободной торговли. Вирус неолиберализма внедрялся в социальную ткань Мексики через это соглашение. Он принёс с собой вирусные времена, казалось, неудержимо. Но именно тогда сапатисты начали борьбу против этого типа общества.

То, что в предыдущей главе называлось «вирусными временами», распространилось в джунгли Мексики через НАФТА, хотя чаще использовались термины «глобализация» и «неолиберализм». Теперь мы можем обратиться к самоорганизованной активности групп, выступающих против неолиберальной «вирусности», чтобы рассмотреть последний, ключевой контекст для хактивизма. Этот контекст обычно, хотя и неверно, называют «антиглобалистским движением». Название ошибочно, потому что движение выступает не против глобализации вообще, а против неолиберальной глобализации. Это движение, опираясь на социалистическую традицию интернационализма, напротив, поддерживает различные формы глобализации — например, дешевую глобальную коммуникацию, которая позволяет профсоюзам взаимодействовать и координировать кампании. То, чему оно противостоит, — это специфическая экономическая глобализация, продвигаемая такими организациями, как ВТО, МВФ или «большая восьмёрка». К сожалению, движение вынуждено жить с этим неточным названием, и далее оно будет обозначаться как антиглобалистское движение.

Именно это антиглобалистское движение стало главным политическим контекстом, в рамках которого возник хактивизм. В этой главе рассматривается процесс формирования движения, его исторические корни и основные составляющие. Следует помнить, что это не единственные радикальные политические процессы, происходившие в мире в момент появления хактивизма, и не единственные, оказавшие на него влияние. Когда хактивизм соприкасался с политикой, не напрямую связанной с антиглобалистским движением, — например, когда итальянская группа Netstrike организовала онлайн-акцию протеста против смертной казни в Техасе, — эти действия всё равно окрашивались в антиглобалистские тона. Так, в аргументации Netstrike указывалось на непропорционально большое количество представителей небелых этнических групп, подвергающихся смертной казни, что объяснялось расизмом, усиленным неолиберальными экономическими реформами. Антиглобалистское движение и хактивизм возникали, боролись, терпели поражения и добивались побед вместе. В более широком контексте вирусных времён, рожденный как из хакерской культуры, так и из антиглобалистского движения XXI века, хактивизм, возможно, является первым широким социально-политическим движением нового тысячелетия.

Старые и новые социальные движения: перелом 1970-х

Прежде чем рассматривать антиглобалистское движение конца 1990-х и начала 2000-х годов, нужно очертить более широкий контекст внеинституциональных политических конфликтов. Это позволит увидеть, как после 1960-х годов центром радикальной политической активности стали разнообразные социальные движения, а также проследить разные траектории протеста в развитом (северном) и развивающемся (южном) мирах. Ключевым моментом здесь стала трансформация самой природы радикальной политики, отражающая изменение характера общества. Этот переход — от 1960-х к 1990-м — проявился во множестве сфер: от государства всеобщего благосостояния к приватизированному государству; от империализма к постколониализму; от писем к электронной почте; от широковещания к целевым каналам; и, что особенно важно для нашей темы, — от рабоче-классной революции к новым социальным движениям.

Этот переход от одного типа общества к другому в конце XX века уже был затронут при обсуждении «вирусных времён» и нематериального капитализма. Предшествующая форма капитализма — индустриальный капитализм — также порождала свой тип радикальной политики.

В начале индустриализации общество было пронизано множеством социальных конфликтов: прежде всего, это борьба суфражисток, движение против рабства и рабочее (профсоюзное) движение. История индустриального общества отмечена, возможно, прежде всего серией коммунистических революций и почти революций, которые, казалось, угрожали самому существованию капитализма, наряду с постепенным признанием менее радикальной трудовой политики в рамках парламентских партий и профсоюзов. Октябрьская революция в России и приход к власти Коммунистической партии Китая стали мощными символами эпохи, когда, по мнению элит, существовала реальная возможность полного преобразования экономических, политических и культурных структур общества. Почти успешные восстания в Германии после Первой мировой войны и всеобщая забастовка в Великобритании стали наиболее яркими примерами того, как развитые индустриальные страны балансировали на грани коммунистической трансформации.