Таитянка из Кронштадта. Жизнь Бэлы Казарозы, артистки - Леонид Абрамович Юзефович

Придворный, произносивший пафосно-угодливую речь, в растерянности замирает, затем подпрыгивает на месте – раз, другой, третий. Он пытается взлететь вслед за своим повелителем, и по очевидной, но недостижимой цели его усилий становится понятно, что король и Эльвира не просто исчезли, а унеслись ввысь по невидимой вертикали.

Смысл слова «обращенный» в названии остается нераскрытым, не случайно Мейерхольд впоследствии его забыл и называл пьесу Зноско-Боровского «Очарованный принц». Кажется, автор имел в виду, что чарами Эльвиры, они же ее танцевальное искусство, герой обращен в религию любви, а за свое подвижничество в служении ее божеству награжден нестареющей возлюбленной и вместе с ней вознесен в некие надмирные сферы, родственные, может быть, той обители покоя, где Булгаков поселил Мастера и Маргариту.

Цензоры были не глупее публики, на чью догадливость рассчитывал автор. От них, конечно, не ускользнули намеки на цесаревича и Кшесинскую, но в 1910 году эта альковная история стала делом далекого прошлого, да и государь в роли романтического любовника вызывал скорее добродушную иронию, чем осуждение и насмешки. «Обращенный принц» без затруднений прошел цензурный комитет и был разрешен к постановке.

Idée fixe Мейерхольда – стереть границу между искусством и жизнью путем театрализации последней, но ни в коем случае не заражая первое «бациллой жизнеподобия». Для начала следовало сделать зрительный зал и сцену единым пространством, уничтожить рампу и занавес как символы разделяющих общество социальных перегородок. В этом стремлении, писал Зноско-Боровский, «сливались символические теории, социальные чаяния и чисто театральные тенденции».

Рампа в «Доме интермедий» отсутствовала, не было и огороженных барьерами лож. Сцена почти не поднималась над полом, актеры выходили на нее по широкой пологой лестнице прямо из зала, а не появлялись из-за кулис. Свет в зале не тушили. Подсадные актеры размещались за столами, среди зрителей, угощали их вином, предлагали бинокль, чтобы те могли лучше разглядеть танец Эльвиры и принять сторону ее поклонников или хулителей.

Стол в таверне «Бычий глаз», за которым в компании мужчин, явно имеющих проблемы с законом, сидела Казароза, по пьесе – Хуанита, не отличался от других. Роль у нее была ничтожная: драматург дал ей всего две реплики.

Один из бродяг окликает ее по имени и предлагает: «Садись ко мне на колени! Я не страшный».

«Ты не страшный. Ты страстный», – игриво отвечает Хуанита, после чего следует ремарка: «Садится».

Мейерхольд изменил этот эпизод. В спектакле, пока воздушная Эльвира на сцене выделывала балетные па и плие, Хуанита вскакивала на стул, затем на стол и начинала отплясывать бурный испанский танец с кастаньетами, возгласами «Handa!» и чечеткой. Эльвира, не обращая на нее внимания, невозмутимо продолжала свою партию – завязывался поединок двух соперничающих танцовщиц, из которого Хуанита выходила победительницей.

Через много лет, вспоминая ее в этой роли, Мейерхольд возмущался равнодушием зала к мастерству маленькой плясуньи: «В танце она неслась, казалось, по спинам зрителей, хотя это были не зрители, а замороженные трупы из морга».[7] Как и в рассказе об отсутствии зрительского интереса к ее песенкам, он хотел представить Казарозу как артистку для избранных, чье искусство не могло быть понято пошлой дореволюционной публикой. То и другое – сильное преувеличение.

После того, как она появилась в новом для себя амплуа, иначе воспринимались ее «нежно-прозрачный голосок» и весь облик наивной девушки-подростка в скромном черном платье. Оказалось, что инфантильно-жеманная крошка запросто преображается в яростную вакханку, и эта радикальная метаморфоза стала одной из причин ее будущей популярности: Казароза сделалась женщиной, существующей в двух противоположных, но одинаково органичных для нее образах. В ней угадывалась волнующая женская способность к превращению голубки в тигрицу не только на сцене. Певица и плясунья казались вылепленными из разных сортов человеческой глины, и только подмеченный внимательным наблюдателем «лукавый блеск в глазах» перекидывал мостик между одной и другой.

Кузмин называл Казарозу «мулаткой», и как драматическая актриса она дебютировала в роли негритянки Молли в скетче «Блэк энд уайт» – из той части программы, что шла после полуночи. Поэт-юморист, звезда «Сатирикона» Петр Потемкин написал его специально для Мейерхольда, но важные добавления внес актер Константин Гибшман, остзейский барон, отбросивший приставку «фон» перед фамилией, плохо соотносимую с его комическим амплуа.

В прологе сообщалось, что всё происходящее на сцене представляет собой спектакль гастролирующего в Петербурге американского театра, высоко ценимого «в Нью-Йорке и в Гомеле». Диалоги актеров наполовину состояли из самых распространенных английских слов или англизированных русских и были понятны без перевода, но сидевший на краю сцены Гибшман с умным видом якобы переводил их для зрителей, а в действительности молол всякую чепуху или, как хор в античной трагедии, с уморительным спокойствием комментировал происходящее.

Белый американец Джон влюблен в «черномазую» Молли. Ему говорят, что черная раса ненавидит белую, и если он хочет добиться взаимности, то должен перекраситься. Джон вымазывает себе лицо и руки сажей, после чего предстает перед Молли и поет ей «песнь любви»:

Молли отвечает ему такой же шансонеткой из смеси английских числительных, названий торговых фирм и фамилий знаменитостей вроде капитана Кука или полярного путешественника Роберта Пири:

Слушая эту галиматью, пропетую нежным голоском Казарозы, растроганный Джон плачет, кулаком размазывает слёзы по лицу и стирает сажу. Обнаружив подлог, непрошеные защитники Молли с воплями «Линч! Линч!» тащат обманщика к виселице, набрасывают ему на шею петлю.

«У них такое национальное удовольствие», – бесстрастно комментировал Гибшман под хохот зала. Публике нравилось, что хрестоматийный сюжет вывернут наизнанку.

В отчаянии Молли взывает к великим стражам добродетели и общественного порядка: «Шерлок Холмс! Ник Картер! Нат Пинкертон!». При звуке этих грозных имен палачи в страхе разбегаются, освобожденный Джон и его спасительница падают друг другу в объятья.

Казароза довольно мило пела свою тарабарщину, но, в общем, не блистала. Ее темперамент проявлялся в танце, артистизм – в пении, а в драматических ролях она так и осталась хорошо воспитанной девушкой из буржуазной еврейской семьи.

Под Новый