Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский
А вечером он пошёл в оперу пьяный.
У Дейнимана толпа вела себя прилично, выпивала, но милосердно, ела, как в аристократическом салоне.
В середине еды Дейниман привёл своего восьмилетнего сына Мекси, который учился в моей школе. Он уже умел немного читать и писать на идише, уже знал несколько народных песен. Отец дал сыну «Начинающий» — учебник по изучению идиша и велел почитать его. «Бе-ре-ле и Ян-ке-ле два бра-та». Как только прочёл, расползся как смола…
А отец и мать так гордились чтением на идише Мекселе, что их лица сияли от счастья.
Вдруг, увы мне, учителю:
— А ну — говорит отец Мекселе, — теперь спой песенку на идише. А сам сажает его на стул, и Мекселе поёт народную песню перед публикой из оперных артистов:
«Давным-давно случилась история, в истории нет ничего радостного, история начинается с еврейского царя» (еврейская народная песенка на идише).
И Мекселе поёт без голоса, ошибается в словах и мелодии, произношение у него гойское. Публика слушает его внимательно, и когда он спел, все стали ему аплодировать, а я смотрел на публику.
И удивительно — после двух номеров Мекселе между певцами развернулась дискуссия на хорошем, сочном идише о еврейском образовании, причём дискуссия велась душевно, убеждённо и в высшей степени тактично. Идишское образование имело успех у звёзд и хористов Чикагской оперы.
В Чаттануге я подружился с интересной женщиной, г-жой Майерс, коренной американской христианкой, которая по своим убеждениям приняла иудаизм, позже она вышла замуж за молодого американского еврея, аптекаря, почти ничего не знавшего об иудаизме. От него у неё было две дочери, которые учились в моей школе. Она строго соблюдала все еврейские обычаи и законы. Была благочестива, как старомодная еврейка где-нибудь в Галиции. Более того, она была очень интеллигентна.
Интересовалась еврейской жизнью повсюду. Приобретала различные журналы и местные издания на английском языке, только еврейского содержания, была знакома с еврейской историей, с нашим вкладом в общечеловеческую культуру и цивилизацию. Она была прирождённой поэтессой. Большинство её английских песен были на библейские темы. Также у неё было много песен о судьбе еврейского народа. Спустя годы она прислала мне в Нью-Йорк сборник своих стихов, который мне очень понравился.
У меня была сильная душевная боль от правых и левых, которые ненавидели друг друга, и каждая сторона хотела перетянуть меня к себе. В целом южные евреи беспартийны, охотно поддерживают все движения, не спрашивая паспорта. Один и тот же еврей может поддерживать сионистов, социалистов, коммунистов и религиозные учреждения, а есть такие, которые танцуют на всех свадьбах и не видят в этом противоречия. То, что у них большие сердца, к делу не относится… Помню, на следующий день после того, как я получил письмо из Нью-Йорка, собирали средства для жены и детей Борохова, чтобы обеспечить их поездку в Землю Израиля и позаботиться о них там, я организовал вечер у одного из моих друзей, где были сочувствующие со всех концов Чаттануги, призвал к сбору, и все присутствующие внесли свой вклад. Лишь немногие из них были фанатичными левыми или правыми, подчинялись всем указаниям своих лидеров и вели ожесточённую борьбу. Я использовал все средства, чтобы борьба не проникла в стены моей школы. И какое-то время мне это отчасти удавалось. Но при этом я не скрывал своего поалей-сионизма, и для них, как для правых, так и для левых, это было очень трудным вопросом: как же так получилось, что комитет Ассоциации рабочих кружков послал им учителя поалей-сиониста? И они по каким-то причинам не смогли найти ответ на этот вопрос и посчитали это своего рода оскорблением комитета по образованию Ассоциации рабочих кружков. И было так суждено, что после меня к ним снова пришёл учителем поалей-сионист — мой старый товарищ Хаглили. Бедолага — на нём остановился Рабочий круг.
За время моего пребывания там прошла встреча учителей и администраторов школ южного региона. Собрание было очень впечатляющим и принесло много жизни, радости, новых интересов в радикальные круги Чаттануги, и эта встреча запомнилась надолго.
В материальном отношении евреи жили гораздо лучше в южных штатах, чем в восточных. Еврейских рабочих там почти не было. Евреи относились к среднему классу: лавочники, бизнесмены, мелкие торговцы, ремесленники. Они вполне хорошо зарабатывали. Они были очень гостеприимны, готовы внести свой вклад во все, что, по их мнению, «хорошо для евреев». В целом они произвели на меня хорошее впечатление. Только одно раздражало меня всё время, что я был там, — это их отношение к неграм: они переняли от белых ненависть и презрение к чёрным. Они дискриминировали чёрных точно так же, как южные янки.
И отношение к неграм обращало на себя внимание и среди еврейской молодёжи и даже среди еврейских детей. Я помню случай со мной в школе Чаттануги. Я говорил с детьми о чёрных. В своей речи я сказал им, что чёрные такие же люди, как и мы, у них такая же красная кровь, как и у нас, среди них есть хорошие и плохие люди, как и у всех рас и народов мира. Если их ударить — им будет больно, а если с ними плохо обращаться — они страдают. И посреди моей речи встаёт двенадцатилетняя девочка, моя ученица, и спрашивает меня с большим волнением:
— Вы подразумеваете, учитель, что я совсем такая же, как негритянка?
— Да, ответил я, я считаю, что она такой же человек, как и ты, и не понимаю, почему ты так обижаешься.
И мой ответ привёл её в великую ярость. И другие дети, похоже, скорее были согласны с ней, чем со мной.
Тогда я очень