О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский

Русская коллективность не идиллична, как склонны ее изображать западные авторы, — она движется через препятствия, то, что она родилась в условиях националь­ного кризиса, что она имеет врагов, что ее друзья не всегда и не во всем сильны, что есть соблазн и других путей —все это определило характер русского романа коллективной жизни нации. Особенно это видно в романах Достоевского, где образ коллективной жизни изнутри напряжен борьбой и где он трудно и драматически вырабатывается. Запад слишком много внимания уделял утопии Достоевского, подсказанной ему славяно­филами — утопии единения, а не единства, которое будто бы уже существует в современной ему России, уто­пии «русского согласия», следующего из особого харак­тера русской истории, но славянофилам будто бы лишен­ной антагонизмов и драмы европейских народов. Но у Достоевского, быть может, нагляднее, чем у кого-либо из его сверстников представлено в романах, что русская жизнь была и есть драма. И драмы, разрывы, ошибки, страсти и пороки современности тем не менее и у Досто­евского тоже вставлены в картину целостной народной жизни.

Низшие младшие формы союзов между людьми, низ­шие сравнительно с нацией и народом, обыкновенно и остаются в русской литературе на подобающих им низ­ших ступенях. Семья, община и другие формы элемен­тарного сожительства людей вызывали у наших писате­лей сочувствие, они здесь все хорошо узнали и изучили. Однако большие наши художники волею хотя бы одних художественных интересов не могли здесь остановиться, как художники они не могли предаться дробным, провинциальным по своей природе явлениям, когда перед ними открывалась та же цельность отношений, та же связь людей, но в гигантских размерах нации и народа, здесь была большая, богатейшая жизнь, а уже это одно для художников — мотив решающий. Как граждане, они тоже собирались устраивать и упорядочивать Россию в целом, а не Россию по отдельным приходам и участкам, и тут замкнутая община и примитивные союзы мало годились. В простейших союзах русские художники находили для себя подсказ, как им быть и как им поступать в непростых задачах современной коллективной жизни, в простейших союзах они видели прообраз большого общенародного союза людей, прообраз, подлежащий дальнейшему существенному развитию, это было для них исходное, поучительное и наводящее подобие, не более того. Точно также элементарная психология близости людей, психология, сложившаяся в семье и общине, тоже была только материалом, из которого вырабатывается внутреннее сознание общенародной связи: отношение к «ближайшему» по семье и роду подготовляет отношение к «ближнему» по большому миру нации. У Толстого в «Войне и мире» видимым образом формы семейного, «родового» романа, с его семьями и «кланами» Волконских, Ростовых, Безуховых, перетекают в формы национальной эпопеи. Не столь явственно это происходит и в «Анне Карениной». В романах Толстого люди не только живут, но и общаются семьями, группами, они и дружат, и любят не поодиночке, а от семьи к семье, как Пьер Безухов, которому был дорог не только князь Андрей, но и все Болконские в нем, или же как Константин Левин, влюбленный в семейство Щербацких, а потом уже в Кити, одну из них. От обычного семейного романа роман Толстого отличается тем, что это, так сказать, открытая семья, с отворенной дверью — она только начинается кровным союзом, она готова распространиться, путь в семью — это путь» к людям. Выход из малой семьи с Кити и с ребенком от Кити в большую семью людей — это развязка, намеченная для Константина Левина в эпилоге «Анны Карениной» и чрезвычайно повышающая значение романа. В «Войне и мире» явственно сопоставлены эти два типа связей между людьми — малой семейной связи и боль­шой связи по общенародному совместному действию, по великим актам национальной истории. Это сопоставление семьи и народа дано через фигуру Каратаева, через соответствия и несоответствия между ним и остальными героями. В середине романа появляется крестьянин Каратаев, самое коллективное из всех существ, представленных в романе Толстого, но именно он — одиночка, бездомный, бессемейный, тогда как все остальные герои расположены по домам и семьям. Каратаев для Толстого морально высшее существо, следовательно, и его коллективность должна быть высшею сравнительно с коллективностью остальных, не говоря уже о том, что она должна быть найдена нами, хотя она и не видима простым глазом. Вокруг Болконского, Ростова, Безухова — видимая семья, вокруг Каратаева — незримая и высшая семья народная. Так, тема семьи и семейных союзов в романе Толстого переходит на подчиненное значение и поглощается общим смыслом народной эпопеи. После смерти Каратаева Пьер видит вещий сон: живой глобус, составленный из капель, плотно сжатых между собой, глобус, не имеющий размеров. Это один из важнейших символов в эпопее Толстого — символ всемирной, всенародной связи людей, «любви», как называет ее Толстой, символ, подсказанный Каратаевым.

В романах Достоевского семья даже не является под­готовительной ступенью, бытовая семья в его романах — ослабнувшее учреждение, и она едва удерживает входя­щих в нее. Подросток ищет семьи в доме Версилова, где не было и нет, и находит ее в большом русском мире. «Братья Карамазовы» не столько в родстве друг с другом по родителю своему Федору Павловичу — хвалиться этим родством им не приходится, — сколько по России, по рус­ской природе и русской судьбе. Они, по замыслу Достоевкого, представляют Россию в лицах, в них троих, и схожих, и не схожих, все бурное разнообразие России, в них три типа и три уклона, по которым создастся общерусская жизнь.

Романы Достоевского полны символики единства русской жизни, углубление в духовный мир романов Достоевского открывает, что здесь, при всей резкости лиц и профилей, в какие-то минуты лица сливаются в одно лицо, создается впечатление «одной души», владеющей полем действия романов и всеми его персонажами, так Достоевский подсказывает, что Соня Мармеладова и Лизавета, подруга Сони, оставившая ей Евангелие, и убитая старуха, сестра Лизаветы, — все они одно лицо и одна жизнь, и это обязывает Раскольникова, желающего и сохранить дружбу Сони, и оставаться, нераскаянным убийцей старухи, которая через одно звено тоже приходится Соне сестрою. Сложными и долгими переходами, соответствиями и соотношениями весь персонал в романах Достоевского сводился в одно существо и в одну душу, обладающую и областью идиллии, и областью тра­гедии и комизма, и возвышенным и низшим — это душа едина .