Марсель Пруст. Смесь - Ролан Барт

Ознакомительная версия. Доступно 13 из 63 стр. (некоторые мистики не различали Агапэ и Эрос, жертвенную любовь и любовь страстную) – в форме Эссе (я говорил о патетической истории Литературы) или в форме Романа, понимая под тем, что я для удобством называю здесь романом, любую Форму, новую по сравнению с тем, что я делал раньше, но с моим прежним дискурсом». Это и будет «Camera Lucida». Здесь драматургия восклицания «Вот оно!» идентична драматургии непроизвольного смутного воспоминания в «Поисках». Прошлое возникает внезапно, чудом превращается в настоящее и крушит преграды времени.

В тот же период Барт охотно включает Пруста в свое преподавание в Коллеж де Франс. Сперва Пруст фигурирует в двух занятиях семинара «Что значит держать речь?» в марте 1977 года (этот текст отсутствует в данном издании, потому что «Речь Шарлюса» в нем – предлог для более общего анализа отражения власти, господства и запугивания в речи). Еще подробнее о Прусте говорится на втором году курса о «Подготовке романа» (1979–1980)[6]; он проходит по лекциям красной нитью и, пожалуй, служит компасом; из романа были отобраны наиболее важные фрагменты. После этого курса предполагался семинар, на котором должны были демонстрироваться фотографии людей, служивших в «Поисках» прототипами персонажей. Мы публикуем эти фотографии в настоящем издании вместе с набросками устных комментариев к ним. Если добавить к этому три существенные передачи на France Culture и одно неоконченное и неизданное предисловие, явственно видно, что для Барта в последние годы его жизни Марсель Пруст становится, пожалуй, важнее всего.

Объединить в одном томе тексты и выступления Барта, посвященные Прусту, – это, разумеется, нехитрый прием. Но это и восстановление справедливости, способ напомнить, насколько Пруст был в центре интересов Барта (или, что то же самое, Барт в центре интересов Пруста).

Мы также добавили один неизданный текст (предназначавшийся для журнала Fiesta letteraria), предисловие, недописанное из-за проблем с авторским правом на творчество Пруста, и избранные карточки из общей картотеки, в которой Барт располагал свои заметки, записанные на тонкой бристольской бумаге, часто с обеих сторон; эти карточки он тасовал сообразно своим проектам и исследованиям. Карточек, посвященных Прусту, около двух-трех тысяч; мы выбрали те, которые передают мысль, или отражают регулярно повторяющуюся мысль, или нуждаются в обобщении. Эти карточки, при всём их изобилии и зачастую непричесанности представляют собой средоточие интеллекта и наталкивают нас на более глубокое чтение «Поисков».

Теперь, когда вот уже несколько лет Пруст – предмет поклонения и традиционная критика присвоила его и перевела в раздел психологизма и биографической литературы, а то и пустилась в произвольные истолкования, публикация этого собрания текстов, высказываний и заметок Ролана Барта напоминает о том, как Пруст современен, как структурно и головокружительно современно по форме его творчество. Это не так уж мало. Во всяком случае, это свидетельствует о том, что он жив.

«Его произведения читают не только как памятник всемирной литературы, но и как страстное и совершенно личное высказывание человека, непрестанно обращающегося к своей собственной жизни, но не как к curriculum vitae^I, а как к россыпи обстоятельств и фигур», – так говорит профессор Коллеж де Франс на лекции, которую прочел осенью 1978 года. Далее он добавляет: «Для человека пишущего, решившегося писать, не может быть, по-моему, никакой другой „новой жизни“, как только открывать новую практику письма». Судьба распорядилась по-другому. Никто не знает, что бы написал автор «Фрагментов любовной речи» после «Camera Lucida».

Вне всякого сомнения, «Поиски», итог жизни Пруста, читались совершенно по-новому во время изоляции, которую все мы пережили весной 2020 года. Мы испытали тогда и заточение, и открытость миру, которые на двенадцать лет или около того он, «неподвижный путешественник по времени», взял за основу своего письма, – и, наверно, это самое точное определение Марселя Пруста.

Бернар Комман

На первый взгляд ничто в жизни Пруста не предвещает славы, полагающейся великим биографиям. Его жизнь – не отроческая (Рембо), не авантюрная (Байрон), не титаническая (Бальзак), не трагическая (Ван Гог); это жизнь светского, праздного отпрыска богатой семьи (а в наши дни писатели с деньгами не пользуются доверием), протекает эта жизнь то на бульваре Оссмана, то в Нормандии; всё это буржуазная история, с иронией именуемая «прекрасной эпохой», дающая пищу не столько для литературы, сколько для кино. И всё-таки выясняется, что у Пруста захватывающая жизнь: это доказывается успехом книги Пейнтера и огромным, ни с чем не сравнимым удовольствием, которое она нам приносит. Почему?

Разумеется, роман Пруста всё же имеет непосредственное отношение к биографическому жанру, поскольку это итоговое, единственное в своем роде произведение – рассказ о жизни, начинающийся детством и переходящий в письмо, так что Марсель и его рассказчик несколько напоминают героев Античности, которых в своих «Параллельных жизнеописаниях»[8] сочетал Плутарх. Но здесь возникает первый, в общем-то, обескураживающий парадокс: параллельные жизнеописания Пруста и его рассказчика в широком смысле (а не по сути) пересекаются в редчайших случаях; общего между ними только ряд простейших событий или, скорее, взаимосвязей: долгий период светской жизни, тяжкая скорбь по утрате (матери или бабушки), уединение (в психиатрической клинике), добровольное заточение (в комнате, обитой пробкой), предпринятое ради написания книги. Эти общие для обоих события занимают одинаковое место на протяжении романа и жизни, но следует признать, что они играют совсем не одну и ту же роль: смерть матери произвела в жизни Пруста безусловный перелом, а смерть бабушки ничего не меняет в существовании рассказчика: всё его горе приписывается матери (загадочная подмена, между прочим, над ней стоит поразмыслить); с другой стороны, отсутствие Пруста длилось очень недолго (несколько недель в клинике в Булони), а рассказчик в «Обретенном времени» отсутствует очень долго, ведь по возвращении он обнаруживает, что все его светские знакомые теперь носят маски стариков и старух. В общем, между прожитой жизнью и жизнью записанной существует не аналогия, а лишь гомология. Перед нами два наброска, которые, кажется, тесно связаны, на это есть определенный намек, но намек несколько расплывчатый – не то слишком прозрачный, не то слишком туманный. В чем же состоит загадка двух сравнительных жизнеописаний? Почему мы читаем жизнь Пруста с жадностью, с какой «набрасываемся» на выдуманную историю?

На самом деле, как это ни парадоксально, жизнь Пруста наталкивает нас на критику нашей манеры чтения биографий.

Обычно мы предполагаем, что жизнь писателя должна истолковать нам его творчество; мы ищем какую-нибудь взаимозависимость между пережитыми приключениями и рассказанными эпизодами, как будто одни порождают другие; мы полагаем, что труд биографа подтверждает достоинства произведения: оно кажется нам более «правдивым», если нам демонстрируют, что оно было пережито на самом деле, – настолько живуч предрассудок, гласящий,

Ознакомительная версия. Доступно 13 из 63 стр.