Исторія русской интеллигенціи. Часть II - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский
Этотъ процессъ — разложенія «устоевъ» деревни и измѣненія крестьянской психологіи въ какомъ-то, тогда еще не ясномъ, направленіи — быстро пошелъ впередъ въ 90-гъ годахъ. Это не была ускоренная эволюція типа, — это былъ процессъ его радикальнаго преобразованія подъ ударами событій, подъ вліяніемъ духа времени и всѣхъ условій нашей внутренней политики. Земледѣльческій типъ, представителемъ котораго является Иванъ Ермолаевичъ, при нормальномъ ходѣ вещей могъ бы либо совсѣмъ окоченѣть въ своемъ архаическомъ видѣ, либо превратиться въ типъ мелкобуржуазный — земледѣльческій. При ненормальномъ ходѣ вещей, какъ это и было у насъ, онъ быстро теряетъ одну за другой свои старыя черты, хорошія и дурныя, и попадаетъ въ чуждую ему колею, по которой онъ и идетъ въ направленіи психологической эмансипаціи отъ вѣковыхъ традицій, въ томъ числѣ и отъ узкихъ «земледѣльческихъ идеаловъ» и односторонней классовой этики крестьянства. Мало-по-малу въ этой, дотолѣ неподвижной, средѣ возникаютъ новые интересы и стремленія. Уже въ.90-хъ годахъ былъ отмѣченъ несомнѣнный успѣхъ народной земской школы; грамотность распространялась вопреки всѣмъ стараніямъ реакціи противодѣйствовать ей. Въ народную среду стала проникать газета и популярная книжка, — и появились признаки возникновенія новой народной «интеллигенціи». Еще недавно крайне рѣдкій, типъ крестьянина грамотея, который хорошо знаетъ, что такое земство, и куда, кому и зачѣмъ онъ платитъ, сталъ распространяться съ неожиданною быстротою…
Не трудно понять, какъ все это должно было отразиться на «стройномъ міросозерцаніи» Ивановъ Ермолаевичей. Въ этомъ міросозерцаніи нужно различать сторону классовую и профессіональную (о чемъ мы говорили выше) и сторону, такъ сказать, политическую. Основы первой пошатнулись, и это произвело если не крушеніе второй, то, по крайней мѣрѣ, огромную пертурбацію въ ней.
Ошибка нашихъ народниковъ состояла, между прочимъ, въ томъ, что они, не исключая и Успенскаго, всегда отдѣляли эти двѣ стороны и думали, что крестьянство можетъ просвѣтиться и доработаться до болѣе прогрессивныхъ политическихъ идей, сохраняя въ неприкосновенности свое исконное земледѣльческое міросозерцаніе. На эту ошибку указалъ Г. В. Плехановъ (Бельтовъ). Въ статьѣ о народникахъ-беллетристахъ онъ, между прочимъ, приводитъ отзывъ покойнаго И. С. Аксакова, который (въ одномъ частномъ письмѣ) утверждалъ, что «народничество есть не болѣе какъ искаженное славянофильство», что «народники присвоили себѣ всѣ основы славянофильства, отбросивъ всѣ вытекающіе изъ нихъ выводы». Но Аксаковъ предвидитъ, что «жизнь рано или поздно научитъ ихъ уму-разуму». — Это предсказаніе не оправдалось: народники не восприняли «выводовъ» славянофильства, которые въ это время уже стали совсѣмъ реакціонными. Народники-разночинцы, какъ справедливо говоритъ Бельтовъ, были люди слишкомъ образованные, чтобы принять эти «выводы». Но они не могли отказаться отъ идеализаціи «земледѣльческаго міросозерцанія», отъ культа мужика въ его архаическомъ видѣ, и попрежнему не видѣли» что «девизъ старой офиціальной народности — вотъ тотъ девизъ, котораго должны были бы держаться всѣ, восхищающіеся «стройностью» міросозерцанія Ивана Ермолаевича» (Бельтовъ, «За 20 лѣтъ», 55). Правовѣрные народники думали, что крушеніе идей «офиціальной народности» есть только вопросъ времени и просвѣщенія и что послѣ ихъ паденія земледѣльческіе идеалы крестьянства, освободившись отъ этого налета, расцвѣтутъ еще пышнѣе, и «міросозерцаніе» Ивановъ Ермолаевичей станетъ еще «стройнѣе» и и чище… Глѣбъ Успенскій не раздѣлялъ этихъ иллюзій. Онъ, повидимому, склоненъ былъ думать, что разложеніе крестьянской жизни и «земледѣльческихъ идеаловъ» пойдетъ еще быстрѣе послѣ реформы политической. Будущая «конституція» рисовалась ему въ чертахъ далеко не демократическихъ, а демократическій идеалъ онъ — по общей всѣмъ народникамъ ошибкѣ — отожествлялъ съ народничествомъ, съ культомъ мужика и признаніемъ» святости» земледѣльческой идеологіи, основанной на власти земли.
3.
Успенскій сошелъ со сцены, не успѣвъ разобраться въ своихъ противорѣчіяхъ и недоумѣніяхъ. Вскорѣ послѣ того они были разъяснены Бельтовымъ, который, между прочимъ, указывалъ на неосвѣдомленность Успенскаго въ экономическихъ и соціологическихъ вопросахъ, откуда у него — смѣшеніе явленій разнаго порядка и теорій весьма различнаго достоинства. Оттуда же и наивность его проектовъ. На стр. 59–61 своей статьи Бельтовъ проводитъ остроумную параллель между идеализированной Успенскимъ психологіей крестьянина въ родѣ Ивана Ермолаевича и психологіей дикарей, и рядомъ указаній изъ соціологической и этнографической литературы разрушаетъ всѣ иллюзіи Успенскаго насчетъ «разносторонности» труда и мысли мужика, «полноты» его жизни, стройности его міросозерцанія. Столь же уничтожающей критикѣ подвергаетъ Бельтовъ и экономическіе взгляды Успенскаго на раздѣленіе труда, его сѣтованія о томъ, что крестьяне перестаютъ заниматься кустарнымъ промысломъ, не выдерживая конкуренціи съ фабрикой, наконецъ — его мысли по поводу факта, кажущагося ему отраднымъ, что нѣмцы-колонисты (Саратовской губ.) «стали брать фабричную работу на домъ» и выдѣлывать сарпинку, «которая оказалась и лучше, и прочнѣе, и дешевле какъ заграничной, такъ и московской…» Бельтовъ по этому поводу напоминаетъ читателямъ, что это явленіе, извѣстное подъ именемъ «домашней промышленности» (Hausindustrie), существуетъ и въ Зап. Европѣ, и тамъ спеціальныя изслѣдованія давно уже доказали пагубность и ужасающій эксплоататорскій характеръ этой формы производства.
Въ другомъ мѣстѣ (стр. 46–48) Бельтовъ приводитъ одно поразительное по глубинѣ мысли и скорбнаго чувства мѣсто изъ «Мелочей путевыхъ воспоминаній», отмѣчая нѣкоторыя неточности въ немъ, но въ то же время поясняя глубокій смыслъ того настроенія, которое въ немъ выразилось. Путешествуя по Каспійскому морю, Успенскій видѣлъ уловъ рыбы. На его вопросъ: «какая это рыба?» ему отвѣтили: «Теперича пошла вобла… Теперича она сплошь пошла…» Этотъ отвѣтъ, въ особенности же словечко «сплошь» вызвали въ умѣ Успенскаго иной образъ и рядъ скорбныхъ мыслей, для которыхъ вобла послужила образомъ — стимуломъ, метафорой: «Да, вотъ отчего мнѣ и тоскливо», подумалъ онъ. «Теперь пойдетъ «все сплошь». И сомь сплошь претъ, цѣлыми тысячами, цѣлыми полчищами… и вобла тоже сплошь идетъ, милліонами существъ «одна въ одну», и народъ пойдетъ тоже «одинъ въ одинъ» и до Архангельска, и отъ Архангельска до «Адесты», и отъ «Адесты» до Камчатки, и отъ Камчатки до Владикавказа и дальше, до персидской, до турецкой границы… До Камчатки, до «Адесты», до Петербурга, до Ленкорана, — все пойдетъ сплошное, одинаковое, точно чеканное: и поля, и колосья, и земля, и небо, и мужики, и бабы, все одно въ одно, одинъ въ одинъ, съ одними сплошными красками, мыслями, костюмами, съ однѣми пѣснями… Все сплошное, — и сплошная природа, и сплошной обыватель, сплошная нравственность, сплошная правда, сплошная поэзія, словомъ однородное стомилліонное племя, живущее какой-то сплошной жизнью, какой-то коллективной