Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский
И скоро на Руси настала своего рода «долгая ночь» конца 40-х годов и первой половины 50-х.
Рудин очутился за границей, где наконец нашел себе «пристанище» в революционном движении 1848 года. Он погиб на баррикадах Парижа 26 июля 1848 года, во время восстания «национальных мастерских».
Смерть окончательно примиряет нас с ним.
7
Теперь остается отдать себе отчет в том, можно ли, и в каком смысле, назвать Рудина лишним человеком. Для Онегина и Печорина этот вопрос решается гораздо легче. Праздные, скучающие, безучастные к окружающей среде, к народу, к самому идеалу, они были лишние не только потому, что не умели сделаться деятелями жизни, но еще более потому, что не имели никакой охоты к этому. Иное дело — Рудин. В сущности, он ничего другого и не делает, как именно стремится стать деятелем, влиять на жизнь, на людей. Он суетится, хлопочет, из сил выбивается, и в этом смысле он — человек вовсе не праздный. Совершенно справедливо говорит ему Лежнев: «Наши дороги разошлись, может быть, именно оттого, что, благодаря моему состоянию, ничто мне не мешало сидеть сиднем да оставаться зрителем, сложив руки; а ты должен был выйти на поле, засучив рукава трудиться, работать…» («Эпилог»). При всей своей невыдержанности в труде, о чем была речь выше, при всей своей лени, в которой он сам признается, Рудин — не белоручка, не баловень, не праздный турист, не «зритель» жизни. Он — в своем роде — труженик жизни, мученик «фразы», за которою, однако, скрывается нечто положительное, — идеалистическое настроение, возвышенные, хотя и неопределенные, туманные идеи, от которых он так же не может «отделаться», как не может «отделаться» от красивой фразы. И эту «фразу», вместе с настроением и идеей, в ней скрытыми, он несет в жизнь; он обращается с нею к людям, к среде, которая за это и выбрасывает его вон. Тогда и обнаруживается, что он — лишний в этой среде. Иначе говоря, в этой среде оказываются «лишними», не ко двору, те идеалистические настроения, те умственные интересы и гуманные идеи, которых адептом был Рудин. В среде, где он хотел действовать, все эти духовные блага не имели цены, и не удивительно, что их представитель не мог, даже если бы обладал гораздо большею работоспособностью, цепкостью и практическим смыслом, осуществить в этой среде свою «общественную стоимость», и под конец сам убедился в том, что он — «лишний». Это сознание скорбною нотой прозвучало в его последнем разговоре с Лежневым, где, между прочим, он говорит: «Мне решительно скрывать нечего: я вполне, и в самой сущности слова, — человек благонамеренный; я смиряюсь, хочу примениться к обстоятельствам, хочу малого, хочу достигнуть цели близкой, принести хотя ничтожную пользу. Нет! не удается! Что это значит? Что мешает мне жить и действовать, как другие?.. Я только об этом теперь мечтаю. Но едва успею я войти в определенное положение, остановиться на известной точке, судьба так и сопрет меня с нее долой… Я стал бояться ее — моей судьбы… Отчего все это? Разреши мне эту загадку!» («Эпилог»).
Подобный вопрос, полный скорби, нередко задавали себе все лучшие люди 40-х годов. Им зачастую казалось, что, как бы они ни «смирялись», как бы ни «применялись к обстоятельствам», среда, обширная, грозная стихия «расейской действительности» (по выражению Белинского)6 их отвергает, фатально делает их «лишними». Вспомним здесь, расставаясь с Рудиным, следующие грустные строки из «Дневника» Герцена: «Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования? А между тем наши страдания — почка, из которой разовьется их счастье. Поймут ли они, отчего мы — лентяи, отчего ищем всяких наслаждений, пьем вино и пр.?.. Отчего руки не поднимаются на большой труд? Отчего в минуту восторга не забываем тоски? О, пусть они остановятся с мыслью и грустью перед камнями, под которыми мы уснем: мы заслужили их грусть!» (под 11 сентября 1842 г.)7.
8
Может быть, скажут: идеалисты 40-х годов оказывались, в известном смысле, «лишними» потому, что были западники и их идеалы были чужды русской жизни и русскому национальному духу. Это соображение было бы совершенно ложно, ибо достаточно известно, что и славянофилы 40-х годов всецело разделяли участь «западников», поскольку были также идеалисты. Аксаковы, Хомяков, Киреевские нередко чувствовали себя «лишними» в той же мере и в том же смысле, как и Герцен, Белинский, Грановский и др. Не чувствовали себя «лишними» только те, которые не были идеалистами по натуре, причем все равно, принадлежали ли они к тому или к другому «лагерю», например, такие, как Погодин, Шевырев («славянофилы»), Катков (радикальный западник тогда) и др.
Тем не менее соображение о «западничестве» Рудина, как причине его незадачливости, его участи «лишнего человека», не может быть здесь оставлено нами без рассмотрения, потому что оно выдвинуто в романе самим автором, как известно, — крайним западником. Мы здесь подошли к одному любопытному пункту в творчестве Тургенева.
В главе XII, где Лежнев объясняет собравшемуся обществу, что такое Рудин, и, так сказать, «реабилитирует» его, он, однако, бросает ему упрек в космополитизме, в отчуждении от народности, к чему и сводит все его «несчастье». Он говорит: «Несчастье Рудина состоит в том, что он России не знает, и это точно большое несчастье. Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас без нее не может обойтись. Горе тому, кто это думает; двойное горе тому, кто действительно без нее обходится! Космополитизм — чепуха, космополитизм — нуль, хуже нуля; вне народности нет ни художества, ни истины, ни жизни, ничего нет…» и т. д.
Здесь нужно принять во внимание следующее. «Рудин» был написан как раз в то время, когда произошло некоторое сближение между Тургеневым и славянофилами, когда поэт поддерживал дружескую переписку с Аксаковыми. Можно предполагать некоторое влияние со стороны последних на автора «Записок охотника», на что указал г. Грузинский[68]. Это влияние