Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

1

В предыдущей главе я старался установить воззрение на обломовщину, как на род болезни русского национального уклада. Изучая эту болезнь, мы имеем возможность судить о характере и свойствах русской национальной психологии в ее более или менее нормальном состоянии. И в то же время невольно навязывается мысль, что в самой истории России наш национальный уклад проявляется как сила, действующая не только в своем более или менее нормальном виде, но и в болезненном — в форме обломовщины. Добролюбов совершенно справедливо утверждал, что слово обломовщина «служит ключом в разгадке многих явлений русской жизни…»¹. Печать обломовщины действительно лежит на некоторых, по крайней мере, сторонах или процессах нашего общественного развития. Н. И. Пирогов (кстати сказать, человек, совершенно чуждый каких бы то ни было обломовских черт) говорил, что освобождение крестьян запоздало по меньшей мере лет на 50. Едва ли можно сомневаться в том, что в этом запоздании значительно виновата именно обломовщина.

При всем том, однако, я думаю, что не следует преувеличивать значение и размеры этой национальной болезни нашей. Добролюбов преувеличивал их, когда говорил, что «в каждом из нас сидит значительная часть Обломова» (Соч., т. II с. 502)². Вот и постараемся точнее определить тот круг явлений, который может быть подведен под понятие «обломовщины», те симптомы, какими характеризуется эта болезнь, и, наконец, ее отношение к «норме», к русскому национальному складу в его здоровом состоянии.

В этом деле большую помощь окажет нам тот самый художник, который впервые так обстоятельно исследовал нашу национальную болезнь. Гончаров говорит о ней не только в «Обломове», но и в своих воспоминаниях, озаглавленных «На родине». Те данные, которые мы здесь находим, сразу расширяют круг явлений, подводимых под понятие «обломовщины». Оказывается, что первые — детские и юношеские — впечатления, впоследствии претворившиеся у Гончарова в картину и идею обломовщины, были вынесены им не из деревни, а из города — русского провинциального, захолустного города — ив частности, из среды не исключительно дворянской, а, так сказать, смешанной — дворянско-купеческой. Сам Гончаров, как известно, был купеческого происхождения, — и Обломовка, где он родился и провел детство, была не деревня, а городской дом, правда походивший на поместье. «Дом у нас, — читаем в главе второй «На родине», — был, что называется, полная чаша, как, впрочем, было почти у всех семейных людей в провинции, не имевших поблизости деревни. Большой двор, даже два двора, со многими постройками: людскими, конюшнями, хлевами, сараями, амбарами, птичником и баней. Свои лошади, коровы, даже козы и бараны, и куры и утки — все это насеяло оба двора. Амбары, погреба, ледники переполнены были запасами муки, разного пшена и всяческой провизии для продовольствия нашего и обширной дворни. Словом, целое имение, деревня». Деревенская «Обломовка» вторгалась в город, и сам этот город был своего рода большой, сложной «Обломовкой» с губернатором, чиновниками, купцами, дворянами, проживавшими там иди приезжавшими на выборы. Гончаров живо помнил впечатление, произведенное на него этим городом, когда он приехал туда уже по окончании университетского курса: «Меня обдало, — пишет он (гл. IV), — той же «обломовщиной», какую я наблюдал в детстве. Самая наружность родного города не представляла ничего другого, кроме картины сна и застоя… Так и хочется заснуть самому, глядя на это затишье, на сонные окна с опущенными шторами и жалюзи, на сонные физиономии сидящих по домам и попадающиеся на улице лица. «Нам нечего делать! — зевая, думает, кажется, всякое из этих лиц, глядя лениво на вас, — мы не торопимся, живем — хлеб жуем да небо коптим!» И Гончаров рисует картину этого провинциального сна и застоя. Тут и чиновники, и купцы, и дворяне, и весь обиход жизни… Это были его юношеские впечатления. Им предшествовали соответственные детские, которых описание Гончаров завершает такими словами (в конце главы III): «Мне кажется, у меня, очень зоркого и впечатлительного мальчика, уже тогда, при виде всех этих фигур, этого беззаботного житья-бытья, безделья и лежания, и зародилось неясное представление об обломовщине».

«Фигуры», о которых здесь идет речь, — это крестный Гончарова, дворянин-помещик, отставной моряк Николай Николаевич Трегубов (названный в воспоминаниях Якубовым)[101], и его приятели — помещики-дворяне Козырев и Гастурин. О Козыреве, между прочим, читаем: «Он не выходил из халата и очень редко выезжал из пределов своего имения… У него была в нескольких верстах другая деревня, но он и в ту не всякий год заглядывал… Кроме сада и библиотеки, он ничего знать не хотел — ни полей, ни лесов, ни границ имения, ни доходов, ни расходов. Когда он езжал в другую деревню, — рассказывали мне его же люди, — он спрашивал: «Чьи это лошади?», на которых ехал» (гл. III). «Точно так же, — продолжает Гончаров, — не знал и не хотел знать ничего этого и «крестный» мой, и третий близкий их друг и сверстник, А. Г. Гастурин…» Якубов на вопросы о его хозяйстве, доходах и пр. отвечал («говаривал, зевая»): «А не знаю, — что привезет денег мой кривой староста, то и есть…» (гл. III).

Когда Козырев и Гастурин приезжали в город на выборы, они останавливались у Якубова, жившего во флигеле у Гончаровых, — и в памяти певца обломовщины сохранились об этом такие воспоминания: «С утра, бывало, они все трое лежат в постелях, куда им подавали чай или кофе. В полдень они завтракали. После завтрака опять забирались в постели. Так их заставали и гости. Редко, только в дни выборов, они натягивали на себя допотопные фраки или екатерининских времен мундиры и панталоны, спрятанные в высокие сапоги с кисточками, надевали парики, чтоб ехать в дворянское собрание на выборы. Какие смешные были все трое! Они хохотали, оглядывая друг друга, и мы, дети, глядя на них» (гл. III).

Из них двое, Якубов и Козырев, были люди не только образованные, но и в своем роде «идейные». Это были запоздалые вольтерианцы XVIII века. У Козырева была большая библиотека — «все французские книги» (гл. III). Он «был поклонник Вольтера и всей школы — энциклопедистов и сам смотрел маленьким Вольтером, острым, саркастическим… Дух скептицизма, отрицания светился в его насмешливых взглядах, улыбке и сверкал в речах…» (гл. III).

Перед нами любопытные образчики Обломовых первой четверти XIX века. Безделье, лежание, халат, лень заняться даже своими делами, запущенные имения, благодушие и та специфическая «прозрачность» или «хрустальность»