Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель

Ознакомительная версия. Доступно 12 из 59 стр. вылинявшего словесного педантства. От Расина («Андромаха», знаменитое обращение Ореста к Пирру: «Со мною, государь, вам греческий народ ⁄ Приветствия, дары и пожеланья шлёт»³⁶) до Ламартина (фраза о триколоре, облетевшем весь мир, тогда как красный стяг остался на Марсовом поле³⁷): всё, чему мастера и подмастерья способны научить лицеистов и студентов, изучающих столбики рифм, – лишь приёмы ораторской уловки.

Что же до глубинного и всеохватного познания человека, некоторые провозглашают его смыслом своей работы и даже существования для того лишь, чтобы изнутри лишить последней надежды на какое-либо продвижение.

На самом деле люди веками довольствуются повторением одних и тех же опытов и рассуждений о неких эмоциональных реакциях, неотвратимо скатываясь к агностицизму или, как минимум, констатации «ничто не ново под луной». Любую перемену, которая приходится не по нраву привилегированным классам, те провозглашают чудовищной – откуда бы она ни исходила, – и, раз гейзер не даёт впихнуть себя в бутылку, следует завалить его валунами. Так близорукий эгоцентризм толкает индивидов к индивидуализму, а нации – к национализму.

Когда же стихия начинает вскипать под нахлобученным на неё панцирем, усевшиеся сверху господа с удивлением осознают (ср. «Письма о кризисе духа» Поля Валери³⁸): против этого гнева, распалённого их всеподавляющим упрямством, они – всё равно что песчинка…

Единственная цель политики поэтов и поэзии политики – усыпить человечество при помощи нескольких к месту ввёрнутых фраз. В мифе об Орфее тоскующие по парламентской карьере интеллектуалы видят лишь рецепт победы на выборах, ещё бы, за возлюбленного Эвридики голосовали даже львы, камни и тростинки. Значит, нужно найти лозунг, способный увлечь большинство, направить его вслед ламартиновскому течению. Так нет риска чересчур разогнаться и свернуть себе шею, ведь вокруг – сплошное «Озеро»³⁹, аморфное, бездвижное, многоречивое.

В его прибрежном иле мы разбили теплицу памятных выражений, высадили огород важнейших метафор: эдакий заповедник для прокуроров идей. Дам туда господа не пускают. На то, чтобы получить право порхать и резвиться в этом заказнике, у г-жи де Ноай ушли несколько томов признаний в любви к пространным размышлениям и зелёной фасоли. Зато теперь она здесь, и она остаётся⁴⁰. Эррио подал ей руку, Пенлеве одобряет, Тибоде рад. На что жаловаться-то? Она ведь соловей, пташка этих господ: ни дать, ни взять, пичужка и старцы.

Однако никому не дано бесстрастно наблюдать со стороны за собственным апофеозом, даже если его обстряпал самый пронырливый HP Фиет⁴¹. То, как наша поэтесса, исполненная политико-литературными аллегориями и окрылённая славой в полном соответствии с пожеланиями г-на Тибоде, сновала челноком между самым тяжеловесным утопистом и самым реакционным росинантом, впряжёнными в колесницу Республики профессоров, скорее наводит на мысль об ином крылатом создании – о мухе с рыдвана или, поправимся: с шаланды, раз уж речь зашла о ламартиновском течении⁴². Так и ждёшь, что нам, как это принято, предложат подняться по Роне вплоть до панъевропейской Мекки⁴³, оправы для изящной безделушки Лиги Наций.

Одним выстрелом – двух зайцев: берега Женевского озера равно дороги г-же де Ноай, написавшей в Амфионе свои первые строки, и г-ну Тибоде, преподающему в городе Кальвина.

И хотя визита Рабиндраната Тагора⁴⁴ хватило для того, чтобы телефон нашей поэтессы превратился в бурлящий поток любви, готов спорить, сама она мечтает лишь о роли воздушной феи романтических озёр: спит и видит, как последние остатки реальности скрываются под водой. Тогда она сможет сойти за Ноеву голубку после потопа и добавит к своей ленточке Почётного легиона оливковую ветвь. Эррио, Пенлеве и Тибоде захлопают в ладоши, и в ритме их аплодисментов Республике профессоров останется лишь затянуть припев известной песенки:

Но ламартиновское течение со всеми его аристократичными и буржуазными волнами не способно задушить поднимающийся из глубин водоворот, тектонические сдвиги гнева, девятый вал смятения, над которыми оно доселе безмятежно катилось. Говоря о поэзии, нельзя не вспомнить фразу Лотреамона, у которого были какие-никакие основания высказываться по данному поводу: «Поэзия должна твориться всеми, а не одиночками»⁴⁶. Поль Элюар так прокомментировал эти слова: «Поэзия очистит людей – всех людей; башни слоновой кости будут разрушены, все слова станут сакральными, и человеку, наконец-то радикально изменившему реальность, останется лишь закрыть глаза, чтобы распахнулись врата чудесного»⁴⁷.

Башни слоновой кости, как же. Те из них, что ещё стоят, – фальшивка, они не выдержат и щелчка: башни под слоновую кость, а на самом деле из папье-маше; гробики для комариных скелетов, пыльные ящики для лир и лириков, вынесенных на берег ламартиновским течением, мистиканутых стихоманов, чинуш и демагогов с комичными нимбами экстаза, публики райка – католического, искусственного, либерального, – с их позами и мнимым клеймом непонятых, с видом очень фотогеничной и предельно индивидуалистской обречённости.

Командорские шейные ленты, университетские мантии, академические униформы – все эти лохмотья, сомнительную честь изобретения которых нельзя списать даже на Третью республику (хотя в них давным-давно завелась моль): меченое конформизмом большинство наших интеллектуалов по-прежнему воспринимает их как приказ, а значит, эти господа – всего лишь прислуга. Атмосфера слёта аграриев, вручения премий, приёмов под куполом, национальных похорон: вот от чего начинают раздуваться официальные поэтические ноздри в Республике профессоров.

Ознакомительная версия. Доступно 12 из 59 стр.