Миф Россия. Очерки романтической политологии - Геннадий Моисеевич Файбусович

оперы Римского-Корсакова, – обладает гипнотическим обаянием; для меня же она всегда играла особую роль. Унжлаг (Унженский исправительно-трудовой лагерь, ИТЛ «АЛ»), в котором я провел годы юности, был расположен в тех краях, где некогда скрывались старообрядцы, и занимал территорию, сопоставимую с небольшим европейским государством. Глухая, болотная, таёжная Русь, Северо-восток европейской части страны. Лагерь представлял собой сеть обособленных лагпунктов – как сыпь на теле – и насчитывал, по некоторым сведениям, 70 тысяч заключенных. Основной профиль – лесоповал. Лагерь вгрызался в тайгу, оставляя за собой обширные выжженные пустоши. Пример экстенсивной советской экономики. Сравнительно недалеко от наших мест находилось легендарное озеро Светлояр. На его берегах стоял Китеж. Блуждая в поисках поживы, татары добрались до озера, но никакого города не нашли: чудесным образом Китеж опустился в воды Светлояра. В тихую погоду можно услышать доносящийся со дна колокольный звон, различить в воде золотые маковки церквей… У меня есть повесть «Светлояр», где волшебное озеро становится символом побега, спасения из бесчеловечного мира. Вообще же Китеж кажется мне одним из главных национальных мифов – тех, что должны были дарить русскому человеку надежду и утешение в самые трагические времена.

Д.П. Вот уже почти тридцать лет Вы живете в Мюнхене. И всё же до сих пор ваши основные вещи посвящены России, а не Германии.

Б.Х. Это не должно удивлять. Память детства и юности всегда была едва ли не главным источником творчества – примеров сколько угодно и в русской, и в иностранной литературе. Воспоминания ценнее непосредственных впечатлений, которые могут быть материалом публицистики, но не литературы. Писательство кормится памятью и фантазией. Даже если бы я остался на родине, что трудно себе представить, – я бы там давно уже протянул ноги, – мне и в России легче было бы писать не о том, что происходит за окнами, а о прошлом. И ещё одно: сочинять художественную прозу можно лишь о стране, где ты вырос. Её можно измыслить, придумать заново. Но опорой будет реальное знание. Нужно видеть микроструктуру жизни, разбираться в нюансах, понимать не только то, о чем говорят, но и то, о чем умалчивают. Я до мельчайших подробностей помню свое детство и все дальнейшее. Лишь обладая точным знанием, можно свободно распоряжаться этим писательским сырьём, позволить себе фантазировать. Конечно, я привык жить в Германии, привык к западному образу жизни. Подчас мне начинает казаться, что я лучше понимаю людей этой страны, чем нынешних россиян. И все-таки не могу сказать, что вполне натурализовался. Я остался тем, кем был.

Д.П. В предисловии к первому изданию автор говорит, что не вернется в Россию.

Б.Х. Вы ожидали другого? Уезжая, я знал: навсегда. Уже потому, что, рискни я вернуться, меня немедленно бы арестовали. Чувство, владевшее мной перед отъездом, было таково, что не только жить, – дышать в этой стране невозможно, и надо бежать: куда угодно, лишь бы вон. Власти, должностные лица, конкретные исполнители делали всё возможное, чтобы отбить у отъезжающих последние сожаления о покинутом доме. И даже когда наступили новые времена, когда открылись границы и многие стали ездить в Россию, я долгое время не мог решиться. Я уже об этом писал: я отравленный человек. Моё пухлое «дело» с грифом ХВ, «хранить вечно», по сей день ждёт своего часа в архивах славного ведомства. Лишь после того, как я стал гражданином Федеративной республики, за которого, случись что-нибудь, всегда заступится немецкий консул, я отважился совершить своё первое паломничество – через одиннадцать лет после бегства.

Д.П. Помните ли Вы впечатления от первого визита?

Б.Х. Отчасти я их описал. В аэропорту повсюду стояли вооружённые солдаты с расстегнутыми гимнастерками, под которыми виднелись полосатые тельняшки. Вы знаете, что тельняшка в России – форменная одежда блатарей. Стоя в очереди перед паспортным контролем, я слышал новый русский язык, смесь матерной ругани с модными американизмами. Было ощущение, что, хоть и понимаешь слова по отдельности, но о чем идёт речь, непонятно. В окошечке за стеклом сидела дама в погонах, с недобрыми лицом, и когда она изучала мой иностранный паспорт и визу, переводила вгляд с фотографию на мою оробелую физиономию, то казалось, что сейчас контролёрша поднимет телефонную трубку, скажет два слова, появится милиционер и сунет твой паспорт в нагрудный карман. И ты услышишь знакомое: «Пройдёмте!»

Д.П. А я помню, что когда Вы в тот раз вернулись из России, впечатления были не столь мрачными. «Это великий город!» – сказали вы…

Б.Х. Москва, конечно же, великий город. Слово «великий» многозначно. Москва 1993 года поражала масштабами нищеты и упадка. У меня до сих пор перед глазами глубокие колеи на уличном асфальте. С тех пор столица преобразилась. Последние два раза я приезжал в 2009 г. в связи с присуждением литературных премий. Я всегда думал, что для того, чтобы о нас вспомнили, – если вообще вспомнят, – нужно умереть. Оказалось, что это не совсем так. Что касается новой Москвы, там нет больше бросающейся в глаза нищеты, нет голода и разрухи. Перемены огромны. Но я слишком от многого отвык. Чудовищная теснота, сверхконцентрация выхлопных газов, наконец, какая-то общая варваризация населения. Похоже, что город стал попросту непригоден для жизни.

Д.П. Это город вашего детства.

Б.Х. Его больше нет. Я родился в Ленинграде, но с двухлетнего возраста жил в Москве у Красных Ворот. Я отлично помню цвета и запахи моей Москвы, наш тихий – в сравнении с тем, что делается сейчас, – переулок, помню двор, нищих, рывшихся в мусорном ящике, гадалок, точильщиков, музыкантов, которым бросали из окон завернутые в бумажку пятаки. К весне во дворе, который сейчас кажется таким тесным, накапливалась гора снега, рабочие топили дровами агрегат, называемый снеготаялкой, и грязные, сверкающие на солнце ручьи бежали из подворотни на улицу. В магазине хозяйки покупали 150 грамм чайной колбасы, 100 грамм масла – из экономии, но и оттого, что не существовало домашних холодильников. В тесной коммунальной кухне женщины стирали в корытах бельё, стояли возле керосинок. Мой сын однажды спросил меня, что такое примус. Эту Москву я описывал в своих произведениях не раз, она погрузилась в пучину прошлого.

Д.П. Вы описывали град Китеж.

Б.Х. пожимает плечами.

Перед рассветом я вижу одно и то же: большой серый город. Улицы блестят от дождя, потом начинает валить снег, народ толпится на остановке, автобус подходит, расплескивая