Миф Россия. Очерки романтической политологии - Геннадий Моисеевич Файбусович

9. Не судите, да не судимы будете

На поверхности лежит нечто более или менее очевидное: взаимоотношения рядовых людей с государством. Отношения эти можно сравнить с ситуацией подростка в семье, где его не любят. Он знает, что всем обязан своему отцу, больше того, он считает естественным, что отец содержит его. Но это черствый, злой и несправедливый отец, – деспот, требующий покорности и на каждом шагу унижающий достоинство своих детей. И сын испытывает к нему противоречивые чувства: тайную ненависть, страх и преданность. Самая жестокость этого властелина импонирует подростку как признак могущества. Противопоставить ей он может лишь хитрость. Лишенный права что-либо решать, он заискивает перед своим благодетелем, изворачивается, лицемерит, лжет и где только можно обманывает его.

Поэтому можно сказать, что сын достоин такого отца, а отец заслужил такого сына. О тоталитарном режиме обычно говорят, что он превращает всех граждан в своих сообщников; таким образом ему удается сделать всех более или менее виновными в его преступлениях. О советском строе можно сказать, что он превратил своих граждан в иждивенцев. При этом оказывается, что иждивенцы – все: виновные и невиновные, начальники и подчиненные, те, кто сидят в государственной колеснице, те, кто пассивно влекутся за ней в пыли, и даже те, кто упирается, отказываясь тащиться вместе со всеми.

Все это придает государству мистические потусторонние черты, однако этот призрак всегда с вами. Подобно Всевышнему, говорящему устами своих служителей, он везде, хотя его нигде не видно. Он недостижим и всесилен, все обязаны ему всем. Лозунги «спасибо нашему родному правительству», «спасибо партии», развешанные везде, песенки празднично одетых малышей «о детстве счастливом, что дали нам», риторические упражнения на тему «я – ничто, Родина – все», «пред Родиной вечно в долгу» и т. п. не вполне лишены смысла: государство – это прежде всего великий благодетель. Государство в самом деле, а не на словах, кормит, поит и одевает своих подданных, тратит деньги на их обучение, вообще милостиво разрешает им жить, – и, разумеется, беспощадно третирует их. В этой стране, где каждый находится в неоплатном долгу перед родиной, то есть перед государством, люди беспомощны, как подростки. Их инициатива носит хаотически-инфантильный и подпольный характер и всегда направлена против государства; естественно, что она карается. «Дать по рукам» – ходовое выражение газетной публицистики. Дать по рукам всякому, кто обманывает государство: пытается заняться независимой деятельностью, наладить собственный промысел. Это не значит, что в войне Левиафана с маленьким человеком побеждает всегда Левиафан. Нигде искусство водить за нос государственные инстанции не достигает такой виртуозности, как именно в обществе, где государство владеет всем и управляет всеми; существует даже точка зрения (ее разделяют, по-видимому, и руководители), что воровство и нелегальные заработки – главная причина экономического упадка. Но что верно, то верно: огромное большинство населения отучено от самостоятельности, лишено сознания общих интересов, инстинкта солидарности, и не знало бы, что ему делать со свободой, если бы свобода вдруг свалилась на него с небес.

Перечитывая написанное, я нахожусь в некоторой растерянности. Я чувствую, что моим рассуждениям не хватает чего-то, что невозможно ни вычитать в книгах, ни извлечь непосредственно из жизненного опыта. Я не могу свести концы с концами. Все начинает рушиться, когда пытаешься связать «самый передовой в мире общественный строй» с той непостижимой действительностью, которая стоит перед глазами, но остается неуловимой, словно вода, в которую вы входите: ее не схватишь руками, она протекает между пальцами; она расступается и впускает вас, чтобы тотчас сомкнуться у вас за спиной. Привычные представления о власти, народе, демократии, социальной справедливости, об угнетателях и угнетенных, о верхе и низе кажутся непригодными в этом царстве слуг, театре статистов, где, как в романе Набокова, тюремщик танцует вальс с узником, где деспот оказывается рабом.

Нет необходимости штудировать классиков Франкфуртской школы, чтобы понять разницу между деспотией и тоталитаризмом, мало сказать, что они отличаются друг от друга, – они исключают друг друга. Деспотизм «аристократичен». Тоталитаризм «народен». Деспотизм предполагает дистанцию между угнетателями и угнетенными. Подобно грани, отделяющей население оккупированной страны от завоевателей, в деспотическом государстве сохраняется граница между насилием и теми, кто стал его жертвой. Поэтому деспотизм не лишает идею социальной справедливости ее престижа. Деспотизм есть то, что известно нам в классических образцах из «классической» истории. Понимание его сущности – урок, преподанный нам великими летописцами прошлого. Деспотизм включает в себя в неявной форме идею восстания. Только в деспотической стране может произойти революция.

Тоталитаризм смеется над историей. Понять, что представляет собой тоталитарный порядок, перелистывая Фукидида и Тацита, невозможно. Тоталитаризм представляет собой такое торжество прогресса, которое делает ненужной дальнейшую эволюцию общества: история в собственном смысле прекращена, совершенствоваться может лишь техника и бюрократия. Тоталитаризм есть нечто находящееся по ту сторону и демократии, и деспотизма. Тоталитаризм исключает всякую мысль о восстании и дезавуирует идею свободы.

«Вы ненавидите Россию».

Вы ненавидите ее, ибо утверждаете – или даете понять, – что существующий режим есть порождение русской истории, помноженной на национальный характер, что «всякий народ достоин своего правительства», что, следовательно, он заслужил то, что с ним сделали.

В книгах и речах, которые пишутся и произносятся от имени антикоммунистической, христианской и национальной России, нам разъясняют, что русский народ подпал под иго коммунистов. Эту фразу нам предлагают понимать буквально. Предполагается, что некая чуждая России власть поработила страну, подобно иностранному завоевателю. Задача о мировом зле решается просто: или – или. Или коммунизм, или Россия. Или советский, или русский.

Но мы приехали оттуда, мы только что из этой страны, подарившей миру слово «советский»; мы еще помним ее запахи, вкус ее хлеба, синюю кромку леса на дальнем горизонте, дожди, чмоканье луж и сосущую сердце дорогу. Мы еще не оклемались на благоустроенном Западе, и для нас точкой отсчета остается жизнь, прожитая в Советской России; так что само это словосочетание, этот оксюморон, оскорбляющий ухо истинного патриота, для нас звучит естественно. Мы еще не забыли русский язык, не те кудрявые словеса, вычитанные из Даля, а ржавый, царапающий уши и горло язык, на котором изъясняется советский народ. Язык газет, язык бюрократии, язык подворотен и уголовного мира, язык, в который ушли, как в трясину, десять веков русской литературы и который точно позавчера явился на свет; язык людей, о которых трудно сказать, кто они: ни рабочие, ни крестьяне, ни интеллигенция, ни народ – ни то, ни се. Я припоминаю соотечественников. Кто они: русские, советские? В том-то и несчастье, что тоталитарная бюрократия пропитывает все тело страны,