Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

можно было считать оправданным – в конце концов, постсоветская Россия и в самом деле испытывала колоссальный дефицит объединяющих идей и символов, – но теперь идея абсолютной правоты советской стороны конвертировалась в путинскую спецоперацию, участники и организаторы которой могут вполне искренне считать себя наследниками воевавших дедов, делающими примерно то же самое, что делали деды восемьдесят лет назад. Те же, кто наблюдают за происходящим с ужасом, узнают в событиях на Украине самые одиозные черты «антисоветского» военного нарратива – от одной винтовки на троих (формирования ДНР и ЛНР используют натурально винтовки Мосина!) до изнасилования немок. Обилие флэшбеков дает слишком много поводов смотреть на нынешнюю войну как на ту – но, значит, и на ту можно смотреть, как на эту.

Конашенкову, другим российским официальным лицам вплоть до самого Путина не верят, как правило, даже те, кто мечтает о взятии Киева (почитайте хотя бы телеграм-канал Игоря Стрелкова). Не Бог весть какое открытие – но теперь-то вы понимаете, сколько вранья было в сводках Совинформбюро, и насколько омерзительно звучало в реальности сталинское «братья и сестры»? Нынешние российские военкоры, воспевающие и анонсирующие реальные военные преступления – они ведь и сами с гордостью считают себя наследниками тех военкоров, от которых мир когда-то узнал о панфиловцах и о Зое Космодемьянской. Телевизионный Соловьев не раз называл себя наследником советского радиоведущего Левитана – видимо, так и есть, но чем ужаснее происходящее сейчас, тем очевиднее, что сравнение Соловьева с Левитаном не комплимент для Соловьева, а приговор для Левитана. «Великий труженик наших времен Юрий Левитан», – он ведь не только про войну говорил по радио, он и смертные приговоры зачитывал, и много чего еще.

Война на Украине позволяет пристальнее рассмотреть войну 1941-45 гг.

Кому придет в голову истолковывать все сомнения в происходящем теперь в пользу Путина? И чем сильнее привязка военного культа к оправданию спецоперации, тем очевиднее, что и ВОВ (казенная аббревиатура тут уместна как никогда) заслуживает другого взгляда – вот буквально того, который в путинской России карается законом. Людоедский советский режим, оказавшийся в прямом столкновения с нацистской Германией, потратил двадцать семь или сколько там на самом деле миллионов жизней своих граждан-заложников исключительно для того, чтобы продлить существование установленной в 1917 году тирании. Ничего славного в этом нет, ничего героического в этом нет, все предметы для гордости могли выглядеть таковыми только вне общесоветского контекста. «Вечная слава героям» осталась под руинами сгоревшего Мариуполя, который – хотя бы как более близкий нам по времени, и как более наглядный, лучше задокументированный, – уже перевешивает и Ленинград, и Сталинград. Самой масштабной и болезненной ревизии прежнее представление о Второй мировой войне подверг не какой-нибудь сумасшедший историк (сколько их было, и какими неубедительными кажутся до сих пор их попытки), а лично Владимир Путин – у победного культа был шанс, но о нем уже и вспоминать не стоит. То, что называли великой Победой, похоронено в Буче, в Бородянке, в Мариуполе – уже навсегда.

Что должно произойти, чтобы война остановилась немедленно, и чтобы ситуация и на украинском направлении, и в самой России изменилась сразу же, чтобы Россия отступила от края пропасти, и чтобы можно было начать хотя бы думать о том, что дальше, двигаться к послевоенной реальности, приходить в себя?

Ответ, неприличный и некрасивый, известен, в общем, всем. Даже регулярные ястребиные высказывания всех, по списку, путинских топов, включая тех, кого молва относит к «партии мира» (начнутся слухи о Нарышкине – тут же выступает Нарышкин, потеряется Шойгу – и тут же найдется; один из символов войны – Медведев как самый отмороженный радикал, который как будто пообещал искупить свою прежнюю почти либеральную репутацию), никак особенно не влияют на вполне консенсусное представление о том, что единственный реальный источник войны, единственное, на чем она по-настоящему держится – это личная обсессия одного Владимира Путина, и пока он жив, ничего не изменится. Но только пока он жив.

Системообразующее произведение той культуры, которую теперь модно называть колониальной и обсуждать ее отмену, начинается с откровенных размышлений героя о желательной смерти близкого родственника, и уж эта-то формула легко перекладывается на наши реалии – Владимир Путин производит впечатление человека, о котором слишком многие думают теперь «Когда же черт возьмет тебя». Если завтра его не станет, все изменится моментально, и это единственный реалистичный сценарий, о котором получается говорить в нынешнем тупике, других нет в принципе.

И это стыдный, нехороший сценарий. Люди, сами способные на что-нибудь в политике, смерть себе в союзники не зовут, и если кто-то думает сейчас о ней всерьез, нет более убедительной иллюстрации тому, что и общество, и элиты максимально беспомощны сейчас в своих возможностях повлиять на то, что происходит в стране. Смерть – она либо случится, либо нет, не от нас зависит, а беспомощность – реальна и бесспорна. Ожидая вмешательства такой внешней силы, человек теряет себя уже в тот момент, когда впервые о ней задумывается. С этой точки зрения легко описываются и довольно богатые отношения со смертью самой путинской власти – все, что нам известно об имеющихся в ее резюме политических убийствах и покушениях, можно истолковать именно так, что это ведь и есть неуверенность в себе, когда проблему Немцова или Никиты Исаева (вне зависимости от того, на каком уровне принималось решение) оказывается допустимо и эффективно решить даже не тюрьмой, а совсем хтоническими пулей или ядом. И развязанный 24 февраля фестиваль смерти на Украине – он ведь тоже об этом. Сам Владимир Путин обменял прежнюю сложность своей системы на самые линейные и простые отношения со смертью.

Когда она придет к нему, покажется, что все изменилось. Самая очевидная и банальная историческая параллель здесь уместна – не стоит забывать, что самым бесспорным и простым с точки зрения реализации последствием смерти Сталина оказалось в свое время урегулирование отношений с титовской Югославией, которая до 5 марта была Советскому союзу смертельным врагом, а потом моментально перестала; оказалось, что сталинское личное – не более чем личное, и ничего сверх персонального предубеждения в этом конфликте не было. Похожим образом принято смотреть и на внутриполитические последствия смерти Сталина – не стало его, и выпустили людей из лагерей, провели фестиваль молодежи и студентов, снесли памятники. Но это – пересказ, в котором стакан истории наполовину полон. Если считать, что он наполовину пуст, стоит помнить, что главным десталинизатором оказался сталинский же людоед Хрущев, все