Миф Россия. Очерки романтической политологии - Геннадий Моисеевич Файбусович

ту сторону лубянского стола. Это же точь-в-точь современный российский предприниматель! Человек «с выражением простоватой хитрецы и смекалки, с этой способностью неожиданно переходить от строгой официальности к балагурству и амикашонству», человек, который одновременно прост и неуловим, про которого не поймешь, придуривается он или серьезен, и который «давно забыл границу, отделяющую ложь от правды и добро от зла». К идеологии – хоть к «русской идее», хоть к европейским свободам, хоть к пылкой Снегурочке, хоть к размалеванной Бабе-Яге – он относится с легкостью Владимира Жириновского, который под знаменами «либеральной демократии» мечтал отправить российских солдат мыть сапоги в Индийском океане. В современной России никакой идеологии нет и в помине, а есть только пиар – вполне капиталистические технологии нового отечественного агитпропа. Ну какой Сурков идеолог? У него нет ни одной собственной идеи, а те пасьянсы из чужих слов, что он время от времени раскладывает в своем кремлевском кабинете, похожи на манипуляции напёрсточника, призванные лишь отвлечь внимание публики от большого передела собственности в соседних кабинетах.

Грезя четверть века назад о русском капитализме, романтики перестройки были непростительно наивны. Пока они спорили на кухнях и митинговали в Лужниках, – в недрах советской мясомолочной промышленности, в лубянских кабинетах, в кулуарах съездов комсомола, ну и, конечно, в блатном уголовном подполье рождался реальный, а не выдуманный русский капитализм. «Хазер (боров) перевернулся на другой бок…» Кто бы ни произнес эту обидную фразу, он был, к сожалению, прав. Романтики шумно митинговали, пинали и тормошили впавшую в спячку животину, а когда боров, наконец, поднялся на ноги и вновь повалился, оказалось, что другой бок, открывшийся изумленным взорам современников, не менее грязен, чем прежний. Русский капитализм, как и русский коммунизм, увы, не порадовал «человеческим лицом».

Бор. Хазанов. Я не решаюсь философствовать о предметах, в которых мало что понимаю, но готов приветствовать Ваш интерес к экономике. Или, скажем так, возвращение к трезвой действительности рубля и доллара, купли и продажи, производства и потребления, – ко всему тому, от чего наш брат привык открещиваться как от марксистского наваждения. Мы кормимся идеями и полагаем, что и мир вокруг нас управляем идеями. Время от времени, однако, и нас жестокая жизнь хватает за известное место. Но отказаться раз и навсегда от идеализма мы всё же не в силах. Просто приходится поменять гордый тезис «или – или» на скромное «и – и». Бытиё, слава Богу, не всегда определяет сознание, но и сознание, увы, часто не определяет бытие. Что же его определяет? И то, и это; всё сразу.

Да, российский капитализм… Подобие золотой лихорадки, русский Клондайк, а если вернуться к истории Европы – эпоха первоначального накопления, юный, рваческий капитализм XVI века. Стремительное обогащение бывшей партийно-полицейской верхушки, расхватавшей вкупе с молодым зубастым жульём бывшее государственное добро, и как следствие – беспардонная эксплуатация неимущих. Ещё далеко до солидарности обездоленных, до рабочего и социалистического движения, до профсоюзов и забастовок, до социальных реформ и так далее, – суждено ли вступить сызнова на эту наезженную колею?

Грядущие годы таятся во мгле. Главное и, похоже, единственное достижение футурологии, научного предсказания будущего, – это понимание того, что будущее непредсказуемо. Но, в отличие от рухнувшего советского строя, юный капитализм обладает почти неограниченными возможностями развиваться, меняться, совершенствоваться. Его агрессивные потенции необозримы. Ему и принадлежит будущее, каким бы оно ни оказалось. Никакого иного, третьего пути не может быть для России, потому что «третий путь» означает только одно: отсталость.

Радоваться ли этому светлому будущему? Горевать ли? С лихорадочной поспешностью на наших глазах в России складывается то, что за несколько послевоенных десятилетий успело сформироваться в США, в Японии, в Западной Европе, – нечто новое и небывалое в истории: массовое общество. О нём пророчил Ортега-и-Гассет в некогда нашумевшей книге «Восстание масс», но и ему не снилось то, что спустя пол века явилось на свет. Толпы на улицах больших городов, толпы в чертогах гигантских магазинов, толпы, ревущие на стадионах, массовый психоз в концертных павильонах, где под громыхание ударных инструментов на подмостках извиваются похожие на павианов исполнители музыки первобытных племён. Общество, высшим законом которого является потребление и верховным законодателем – рынок.

Вы догадываетесь, что во мне говорит представитель архаической профессии. Шансы литературы, которая притязает на право считаться серьёзной, в таком обществе плачевны, она не может себя окупить. Литература, приносящая весомую прибыль, – это почти всегда мусор.

Время от времени вспоминаешь старинную легенду о великой общественной роли художественного творчества. Между тем субъект и продуцент литературы по-прежнему остаётся существом сугубо индивидуалистическим; что-то вроде холодного сапожника. Нужно привыкнуть к существованию на обочине; для многих это означает существование вне современности, почти равнозначное несуществованию. Писатель в сегодняшней России лишён социальной защиты. Издатель и книготорговец бодро эксплуатируют его труд. Остаётся лишь удивляться тому странному факту, что до сих пор выходят в свет книги, которые приобретёт ничтожная кучка покупателей и не заметят коррумпированные критики, совершенно так же, как изредка снимаются фильмы, о которых заведомо известно, что публика будет уходить из зала, не просидев и десяти минут.

Но мы толковали не о такой маловажной вещи, как литература. Речь шла о судьбах возлюбленного отечества. Итак, что сказать в заключение? Попытаемся, вслед за автором замечательного опуса «Миф Россия», сформулировать концепцию Русского Бога.

Этот Бог ленив и большую часть рабочего дня проводит лёжа на печи. Его отношение к подопечному народу выражается в известных сентенциях. «Просьба не беспокоить». – «Управляйтесь сами». – «Как-нибудь обойдётся». – «Перемелется, мука будет». – «Бог не выдаст, свинья не съест», etc. Но когда уж по-настоящему припрёт, когда клюнет жареный петух, в последнюю минуту, Русский Бог зашевелится и что-нибудь придумает. Кряхтя, слезет с печки. Так бывало не раз. В сорок первом, когда тевтонское полчище совсем было изготовилось сожрать Россию (я-то помню эту осень), он спохватился, наслал небывало жестокую зиму, и, глядишь, отогнали супостата. И снова улёгся.

Пессимизм, знаете ли, плодотворен. Скепсис созидателен. Они освобождают от иллюзий. Быть может, даже таят стыдливую надежду. И Бог не выдаст, и свинья не съест; авось и впредь как-нибудь обойдётся.

С любовью и почтением Ваш Борис Хазанов.

Итак, за то, что я жив, за то, что справляюсь с тяжкими невзгодами, с докучливой суетой каждого дня, за то, что не сдаюсь, – тебе спасибо, муза! Ты утешаешь меня, ты приходишь как отдохновение от забот, как целительница. Ты вожатый и спутник…

И все же самая одинокая речь