И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков
— Это пока.
— В России все вообще — «пока», и это «пока» длится тысячелетиями.
— Запад, может быть, действительно не в лучшем состоянии — я не знаю, осталась ли там сегодня, скажем, литература или музыка, способная перевернуть мир.
— Там очень много качественной музыки, иначе мне не о чем было бы уже шестой год делать радиопрограммы. Но установка на переворот мира действительно отсутствует; впрочем, я совершенно не уверен, что мир так уж нужно переворачивать. Подход к творчеству, конечно, сильно изменился — и здесь, и на Западе. Недавно мне довелось читать беседу с одним из сегодняшних западных музыкантов. Тот говорил, что дела у них идут хорошо, а вот зачем писать песни — он сам не знает, а пишет потому, что умеет.
— Возможно, дело в Интернете?
— Интернет — инструмент, у него нет личной воли, сам по себе он сделать ничего не может. Но он дает людям совершенно новые возможности — при этом оставляя и даже облегчая им доступ ко всем прежде существовавшим культурным ценностям. Сейчас можно почти мгновенно и совершенно бесплатно получить доступ к книгам, кинофильмам и музыке, на поиски которых раньше уходила большая часть времени. И такой неограниченный доступ, похоже, меняет наше отношение к этой самой культуре. Мы редко ценим то, что достается нам без труда.
— Вы оказались в Москве на три часа, заехав сюда среди десятидневного гастрольного тура по средней России: все эти города — Рязань, Тула, Кострома — еще не на одно лицо для вас?
— Напротив, чем больше я езжу по нашим маленьким городам, тем больше их знаю и люблю. В каждом из них — своя неповторимая атмосфера и масса замечательных людей. В общем, все, как описано в классической русской литературе. Там ничего не изменилось, только добавилось саун и рекламы, — а чувства и стремление к свету — те же самые.
— У вас нет чувства, что провинция сегодня умней, честней и активней столиц?
— У меня есть чувство, что так было всегда. А еще — что русская провинция весьма мало изменилась с семнадцатого века. Жалко только, что простым людям там становится тяжелее жить. В Москве еще не догадываются, что если наша огромная страна в последние двадцать лет ничего не производит, а занимается продажей своих естественных ресурсов и перепродажей всего остального — это свидетельство некоей неправильности. В провинции это заметней, потому что там меньше отвлечений. Люди не должны быть безработными и нищими; они должны иметь право честно зарабатывать; должны быть заняты делом — например, производством материальных ценностей. Собственно, это и есть функция идеальной власти — дать им такое дело и не мешать в его осуществлении.
— Кстати о власти: вы все-таки участвуете во встречах с нею — у вас есть надежда что-то изменить?
— Ну, все-таки я не припомню, чтобы это я «ходил к ней»; скорее — некоторые представители власти иногда проявляют ко мне интерес... Но надежда что-то изменить путем встреч с властью — едва ли не самое наивное заблуждение, с которым я сталкивался. Есть частные случаи, когда, скажем, вмешательство Владимира Шахрина — честь и хвала ему — помогло освободить Егора Бычкова. Вообще любая «власть» может меньше, чем кто-либо другой. У нее свои задачи и свои дела. Она летает по своей орбите и остается ее заложницей. Кроме того, похоже, что там неординарно высок процент людей, озабоченных не общественным, а личным благом. Изменить что-то в своей жизни можем только мы сами, делая то, что умеем, и выкладываясь по максимуму. А просить чего-то у власти — не знаю, мне это кажется немного неприличным.
— У вас нет чувства, что непоправимо изменился ваш родной Петербург? Что это уже скорее мертвый город?
— Нет, что вы! Он все тот же. Он не мертв, пока осуществляет свою функцию. Функцию антитезы Москве.
В середине 80-х мы играли в Москве вместе с «Алисой» и кем-то из московских групп; и москвичи нас довольно язвительно задирали. Ну хорошо, сказал я наконец, мы такие и сякие, но где ваши блистательные достижения, ваши герои? А у нас героев нет, ответили они, мы всех отправили в ваш Питер. Иногда создается впечатление, что одна из функций Петербурга — дать приют людям, которые съезжаются туда отовсюду и готовы отказаться от бытового комфорта, чтобы сделать что-то свое; то, чего они действительно хотят. Каждый день я прохожу по дворам «Пушкинской 10» и вижу десятки самодельных афишек с названиями групп, о которых я ничего не знаю. Неважно, хороши они или так себе; важно, что каждую неделю там новые имена; а значит, жизнь не утихает; жизнь продолжается. И большая часть из них — насколько мне известно — не хочет вписываться в коммерческую систему музыки, большая часть бунтует против нее и отказывается быть частью «мэйнстрима». Ура им!
Все это не значит, что я в восторге от общестатистического петербургского характера и от себя самого как его обладателя. Петербургские люди имеют склонность к бесцветности; комплекс Акакия Акакиевича.
— В смысле — они прозрачны, восприимчивы и так далее?
— Нет, в самом простом и буквальном смысле: они часто анемичны, невротичны, в них есть неприятная блеклость и еще менее приятный надрыв, так точно описанный не любимым мною Достоевским. Я все это знаю на своем собственном примере. Но зато в культурном смысле Петербург — это по-прежнему город людей, занятых своим делом: они сюда собираются со всей страны.
— А потом переезжают в Москву.
— Вовсе нет. Как было однажды остроумно замечено, в Москву переезжают те, кто хочет перестать заниматься своим делом и начать им торговать.
— Как вы относитесь к Ходорковскому?
— Я не могу к нему как-либо относиться, потому что фантазировать не хочу, а никакой достоверной информации о нем у меня нет. Все, что он говорит и пишет в последние годы, выглядит весьма достойно. Если же вам интересно мое отношение к происходящему с ним, то не секрет,