Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

а одним из множества. Если фантазировать о прекрасной России будущего в самом пасторальном ее виде — ну вот, допустим, вы встречаете в ней бывшего прокурора по делу Беркович-Петрийчук, человека уволили из органов, может, даже и осудили, и вот он, таким крепким пенсионером, сидит в баре и пьет пиво. Вы на него смотрите — знакомое лицо, чуть повспоминать — ну да, конечно, он. Вас затрясет, вы полезете в драку или в слезах выскочите из бара? Вообще на самом деле не должно, на проигравшего бросаться незачем, он уже проиграл, и все, что сверх этого — бессмысленно и избыточно. А от кого действительно может (и должно) затрясти — представьте в том же баре режиссера Машкова, к тому времени, вероятно, убеленного сединами и оттого более респектабельного. Может, и опального — в конце концов, заметная фигура в путинизме, и за это его, наверное, лишат обоих театров, но сам-то он не денется никуда, да и не должен, родословная национальной культуры из таких людей и складывается, никому ведь не приходило в голову кенселить Олега Ефремова за Ленинскую премию или Немировича-Данченко за две Сталинские, а на исторической дистанции реальные заслуги всегда перевешивают конформизм. Вот только какой должна быть эта дистанция, чтобы заслуженный и убеленный Машков не вызывал естественной человеческой ненависти? Ответ даст сама Россия будущего, но нетрудно догадаться, каким он может быть, да и аргументов в его пользу хватает — в конце концов, никаких других форм общественного примирения нет, только прощение.

Но что менее очевидно — того, кто сажал, проще простить, чем того, кто молча стоял рядом, и, перечисляя самые зловещие черты путинской России, через запятую с войной и репрессиями стоит назвать и отсутствие солидарности, и конформизм, и цинизм, на которых все держится, и которые никуда не денутся. Здесь нет серьезных поводов для выводов в том духе, что народ не тот — низменные качества есть у всех, а если государство опирается прежде всего на них, то и вопросы прежде всего к государству. Но с точки зрения сопротивления и противостояния — даже не того, которое в наших условиях ведет в тюрьму, а человеческого, внутреннего, того, которое позволит удержаться и не стать частью вот этого всего, — суд над Беркович и Петрийчук как эталонный случай взаимодействия государства с обществом и культурой в каком-то смысле даже важнее войны.

Украинские официальные лица не называют войну, которую ведет их страна, отечественной, вероятно, потому, что «дедывоевальская» риторика уже прочно привязана к российскому официальному дискурсу, и перехватить ее трудно, да и незачем. Но это не отменяет того, что для украинцев война — именно отечественная в самом привычном для советского уха и сердца смысле. На страну напал захватчик, страна в ответ в едином порыве встала и дала ему отпор, неприятно удивив как самого захватчика, так и, вероятно, западных наблюдателей, которые были готовы списать Украину и просто не думали, что она окажется способна сопротивляться всерьез. Видели в Украине обычную восточноевропейскую державу, чья субъектность ограничена доброй волей более сильных игроков, и не учли, — наверное, это прозвучит кошмарно с украинской точки зрения, — не учли советскую составляющую ее национального духа, вот буквально это остаточное школьное воспитание с пионерами-героями, комсомольцами-камикадзе и партизанами, не сдающимися даже под пытками. На российское вторжение Украина ответила очень по-советски, и даже если там не пели «Вставай, страна огромная», — встала же, и именно на смертный бой, подразумевающий самое радикальное самопожертвование за родину, непрерывный подвиг («ежедневное Бородино», как у советского поэта), ярость благородную и все такое прочее. Это глубоко противоречит всему, что говорится с украинских трибун, но способность украинцев сопротивляться, какими бы словами о европейском выборе ни сопровождалась война, основана совсем не на западном подходе к ценности человеческой жизни. Украину спасла именно советская закваска, а настоящие европейцы там — они не в атаку идут, а плывут через Тиссу или прячутся от территориальных центров комплектования где-то у себя дома.

Марафонец знает, что ему бежать 42 километра, и если вдруг окажется, что дистанция на самом деле бесконечная, и финиш, может быть, вообще не предусмотрен — многие ли бегуны согласятся на такие условия? Великая отечественная война в том виде, в каком она запомнена и отрефлексирована советским народом — это неимоверное сверхчеловеческое усилие, это максимальная концентрация всех ресурсов, но это еще и ровно 1418 дней, четыре года, не больше, причем на третий год должен уже случиться коренной перелом, когда комбат оттолкнется ногой от Урала и закрутит Землю в другую сторону, а если этого нет — как-то уже и не вскипает ярость, а советская составляющая перестает быть героической и возвращается к исходным своим значениям, когда государственным героем будет не отчаянный партизан, а пограничник Карацупа, не выпускающий беглецов из страны, а антигероем — ухилянт, человек, который не хочет умирать за родину.

Дегуманизирующий ярлык не должен сбивать с толку. Тот, кого называют ухилянтом — это и в самом деле более европеец, чем тот, который готов отдать жизнь за свое государство, и если кто-то видит в этом трагическое противоречие, то оно ведь тоже абсолютно европейское — каждый сам легко подберет пример, как нынешняя Европа, дорожащая своими привычками и ценностями, оказывается беззащитна перед разными новыми угрозами, в том числе и теми, которые в принципе могут стать для нее фатальными, но если она вдруг сплотится и даст им отпор (например, перережет всех мигрантов) — останется ли она Европой, вот вопрос. И если мы верим в заинтересованность Путина в успехе европейских правых, такая заинтересованность рифмуется с плохо скрываемым торжеством российской пропаганды от каждого случая, когда очередной украинец не хочет воевать. В России, конечно, тоже хватает отказников, да и самая масштабная волна массовой эмиграции была привязана именно к мобилизации, а не к абстрактному гражданскому недовольству, но между человеком, не желающим участвовать в агрессивной военной экспедиции, и человеком, не желающим защищать отечество от экзистенциальной угрозы, разница, очевидно, есть, и здесь не тот случай, когда официальную Россию стоит упрекать в двойных стандартах — собственные ухилянты (нет ведь даже русского аналога этому слову) для российских властей проходят по той же категории, что и «обычные» оппозиционеры мирного времени, а ухилянты украинские для России — если не прямо пятая колонна, то как будто самая серьезная надежда. Если или когда украинское общество расхочет воевать, Киеву придется принять любое «мирное предложение» Москвы.

Людей, погибших при