Чужестранка - Клод Опусов Старший

Слова Ноеммини, вдовы из Ефрафы Иудиной, записанные Овидом, сыном Вооза, хозяином поля в той же Ефрафе, — для тех, кто придёт после и захочет знать, чем держался договор в годы, когда сверху его не держали.

Я, Мариоф, сын Зареи, сына Озия, Хранитель Ковчега, принял эту связку и кладу её в общую.

Четыре таблички принёс старик из Ефрафы — той, что зовут ещё Вифлеемом. Пришёл пешком, один, с узлом на спине, и полдня ждал у ворот двора, на каменной скамье, где к полудню греются собаки. Когда я вышел, он встал и назвался: Овид, сын Вооза, не левит и не писец, и никто его не посылал. Развязал узел, положил таблички на скамью и не отошёл от них, пока я не взял верхнюю и не поднёс к свету. Руки у него дрожали; глина была обожжена хорошо, лучше, чем жгут у нас.

Прочёл я их в тот же вечер и держал у себя четыре дня, прежде чем решил.

Колебался я вот отчего. В этих табличках нет ничего из того, о чём пишут Хранители. Не приходит посланник; к Ковчегу никто не ходит спрашивать, и никому не отвечают ни именем, ни «да», ни «нет». Нет войны, нет наместника, нет огня с неба. Есть засуха на одном хребте, дорога вокруг Солёного моря, три камня на чужой земле, ячмень, ночь на току и десять стариков у ворот. На второй раз я понял, что это и есть причина взять.

Отец мой рассказывал, что в его юности с гребня над Силомом было видно восемь огней постов. В годы, о которых пишет Овид, они горели над хребтом Иуды так же, как горят теперь. Горели и молчали. Посты стояли, слова не было; в Ефрафе его ждали в голод, не дождались и больше не ждали. Всё, что сделано в этих табличках, сделали руки людей — по закону, который лежит у меня за спиной на плитах, в трёх ладонях от края завесы: край поля не дожинают, упавшего колоса не подбирают, поле выкупает ближний, имя умершего восставляют на его уделе.

Отцы наши записали, как договор держали сверху. Эта связка — о том, как его держали снизу, в те самые годы, когда сверху не держали вовсе. Если бы у меня спросили, чего стоит договор, я дал бы прочесть эти четыре таблички, а не таблички о войнах.

Отчего этого голода нет в наших связках, скажу сразу, пока не спросили. Отцы мои писали войны и наместников, а голод стоял на одном хребте, тихо, и от нашего двора до Ефрафы день пути, и никто из Ефрафы не пришёл сюда спросить. Спросили бы — записали бы. Пишу это не в оправдание отцам, а потому, что так было.

Об Овиде скажу, что видел. В каждом деле он называет, от кого что слышал; где не слышал ни от кого, так и пишет — и дальше не идёт. Пишет и то, что против его собственного дома; такого, кроме нас, мне не приносил никто, а нам это велено. Большая часть слов в его табличках — не его: его выкормила старуха, о которой он пишет, и он всю жизнь складывал её слова.

Я спросил его, зачем нести это в Силом, а не оставить в доме. Он ответил: в доме через три поколения скажут, что бабка была из своих. Пусть лежит там, где не правят.

Принёс он таблички в тот год, когда старейшины ходили в Армафем просить царя. Об этом пишет мой сын. Я не тронул в табличках Овида ни слова.

На краю — пять. Здесь начинаются слова Овида, сына Вооза.

Я, Овид, сын Вооза, хозяин поля в Ефрафе Иудиной, пишу сам. Грамоте я учился поздно, у наёмного писца, который считал мне урожай, и кладу слова, как камни в межу, — ровно, но грубо. Большую часть того, что стоит здесь до моего рождения, я знаю от Ноеммини: она меня выкормила и до девятого моего года рассказывала мне это по вечерам. О себе она говорила так, будто о другой женщине: Ноемминь пошла, Ноемминь сказала. Я так и пишу.

Ефраф у нас две, и в обеих мелют, оттого и имя. Наша — Иудина, её зовут ещё Вифлеемом; другая — Авиезерова, в Манассии. Путают их только чужие.

Голод начался на второй год иноплеменников, в дни, когда в Израиле ещё были наместники, только не в наших горах. Дождь три года подряд шёл восточным краем — переваливал через хребет и уходил туда, за Солёное море, в Моав. У давильни в Ефрафе стоит столб, и старый Ахила резал на нём зарубку за каждый дождь. Сын его Ефер показывал мне этот столб, когда я был мальчишкой: в те три года зарубок на нём, как на заборе у ленивого, — через ладонь одна. Ефрафа сняла с каждой меры по полмеры, на другое лето — и того меньше.

Старики говорили, что при отцах в такой год пришёл бы посланник и сказал, за что. В ту, другую Ефрафу, Авиезерову, он при Гедеоне приходил, и камень с ямкой, из которого вышел огонь, там показывают до сих пор. Ахила ходил по дворам и спрашивал, не видел ли кто на дороге человека с кругом на плече. Никто не видел. В Силом, чтобы Хранитель надел наперсник и спросил за нас, не ходил никто: про дождь, говорил потом Ахила, не спрашивают, дождь не враг. Кто водит тучи и отчего их три года водили мимо нас, я не знаю.

В тот же год к воротам пришёл человек в сером плаще. Спросил у старейшин дорогу в поля Моава, выслушал и не пошёл по ней, а спустился ниже давильни и что-то мерил там шнуром — от камня к камню, до сумерек. Потом ушёл вверх, к гребню, и больше его в Ефрафе не видели. Был ли у него на плече круг, о котором спрашивал Ахила, никто не разглядел: плащ был застёгнут до горла. Ноемминь говорила, что Авимелех, её муж, стоял тогда у ворот и слышал, какую дорогу называли. Что мерил тот человек и к чему это было, не знаю и не пишу.

Авимелех