Чужестранка - Клод Опусов Старший

Пришли они в начале жатвы ячменя. Иноплеменники сидели над нашей низиной пятнадцатое лето, но в горы не поднимались, и жать в Ефрафе было можно. Весь город зашумел, когда их увидели у ворот. Женщины спрашивали друг друга: неужели это Ноемминь?

Она сказала им: не зовите меня Ноемминь — зовите меня Горькой, потому что Тот, Кому Довольно, сделал мне очень горько. Полной я ушла, а пустой вернул меня Господь. Зачем звать меня Ноемминь, когда Господь смирил меня и Тот, Кому Довольно, сделал мне худо?

Про оба слова скажу, откуда они. Горькой у нас называют воду, которую нельзя пить: так звалась стоянка в пустыне, где вода была горькой, пока Моисей не бросил в неё дерево. Женщины Ефрафы берут это слово о себе, когда им больше нечего дать. «Тот, Кому Довольно» — тоже женское слово. У реки, перед переходом, Моисей просил, чтобы ему дали перейти и увидеть землю, и ему ответили: довольно тебе, не говори больше об этом. С тех пор так и зовут Господа, когда Он кого-нибудь останавливает на пороге.

«Пустой вернул меня Господь» Ноемминь сказала при живой невестке, которая стояла рядом и держала оба узла. Я ставлю, как сказано, и не поправляю. Мать мне говорила, что не обиделась. Она сказала: Ноемминь считала не то, что с ней пришло, а то, что осталось лежать в Моаве.

В тот же вечер Руфь пошла к колодцу за водой. У колодца в Ефрафе нет камня, который мажут маслом. Она это заметила и сказала Ноеммини, и та ответила: у нас мажут не камни.

Поле, на котором это было, теперь моё, а тогда было отцовское — Вооза, сына Салмана. Салман — не тот Салман, царь Мадиама, которого гнал Гедеон: нашего Салмана знала одна Ефрафа. Вооз был Авимелеху родня и знакомец. В Ефрафе его звали сильным, хотя в плечах он был не шире других. В голодные годы, когда Авимелех увёл свой дом за Солёное море, Вооз остался на своей земле и снимал с неё, сколько она давала. В ту жатву ему шёл пятьдесят девятый год.

Наутро после того вечера у колодца мать сказала свекрови, что пойдёт на поле подбирать колосья — за тем, у кого найдёт милость. В доме не было ни горсти. Ноемминь передавала мне это всякий раз одними и теми же словами: Ноемминь сказала «иди, дочь», и больше Ноемминь не сказала ничего.

Нарочно ли она послала невестку на наше поле, я спрашивал у всех, кого мог спросить, и получил три ответа. Ноемминь говорила, что поля не называла и имени Вооза в то утро не выговаривала. Мать говорила: я не знала, куда иду, я шла за женщинами с кувшинами. Нааса, которая в то утро сама несла кувшин на наше поле, говорила, что в Ефрафе все до одного были уверены: старуха послала её нарочно, само так не выходит. Я ставлю все три рядом и не решаю. Знаю одно, как знает всякий хозяин: межа между нашим полем и полем Ахилы идёт от нижней дороги вверх, и на середине её лежит плоский камень. Мать вошла на ячмень по нашу сторону камня. Взяла бы выше по меже — подбирала бы у Ахилы.

Подбирать за жнецами — не милость, а устав. Край поля не дожинают, упавшего из горсти не подбирают: это оставлено пришельцу, сироте и вдове. Мать была из этих троих двумя сразу. Левит в Силоме объяснил мне потом, что устав этот — из книг Господина Командования, из того, что он говорил у реки перед переходом, и свиток с этими словами лежит там на плитах у самой завесы. Плит я не видел. На поле устав выглядит проще. Жнецы идут по ячменю в ряд, серп в правой руке, горсть в левой, и кладут горсти за собой; девушки идут следом и вяжут их в связки. Полоса за жнецами шириной в два шага — для подбирающих: всё, что упало в неё, берёт тот, у кого нет удела, и хозяин не вправе его выгнать. Между связками — иное: там лежит хозяйское, сжатое и ещё не связанное, и подбирать там можно только по милости хозяина, а не по уставу.

Мать попросила больше, чем даёт устав. Она подошла к старшему над жнецами и попросила позволить ей собирать и между связками. Старший не позволил и не отказал: придёт хозяин — скажет. До хозяина она стояла в своей полосе и брала то, что падало.

Что было на поле до полудня, я знаю от Наасы и Гелы: в ту жатву обе были девчонками при кувшинах. Нааса над матерью смеялась. Подол та подвязала по-моавски, узлом на боку, и к колосу нагибалась не от пояса, как у нас, а приседая, и Нааса передразнивала её за спиной, пока старший не прикрикнул. Гела подносила ей воду, хотя вода на поле хозяйская и подбирающему её не дают. Мать не брала: вода была не её. Ни о смехе, ни о воде мать мне не говорила никогда.

Около полудня из города пришёл Вооз — пешком, по нижней дороге, в пыли по щиколотку, как приходил каждый день жатвы посмотреть, сколько связано. Ступив на поле, он сказал жнецам: Господь с вами. Жнецы ответили: благословит тебя Господь. Так у нас входят на своё поле, и так отвечают.

Об этом месте я думал дольше, чем обо всех остальных. В Авиезеровой Ефрафе, в годы Мадиама, к Гедеону пришёл посланник в сером плаще. Гедеон выбивал пшеницу в точиле, прячась, а тот сидел над ним под теревинфом, посох поперёк колен, и первым сказал: Господь с тобой, сильный. Так рассказывают в обеих Ефрафах. На наше поле сверху не пришёл никто — ни в ту жатву, ни после. Пришёл хозяин, из города, пешком, и то же слово сказал сам. Гедеона сильным назвал посланник, Вооза — соседи. Всё, что при отцах делал посланник, — заметить того, кого не замечают, окликнуть, благословить, заслонить, — в тот день на нашем поле хозяин сделал своими руками.

Мать он заметил сразу: на поле, где все свои, чужого видно, как камешек в горсти зерна. Что он подумал, я ни от кого не слышал и не пишу. Он спросил старшего над жнецами, чья она. Имени не спрашивал: «чья» у нас спрашивают о том, под чьей рукой человек и кто за него ответит.