Вернуться в 80. Часть 4 - Игорь Перах

Огромный военно-транспортный Ил-76 гудел четырьмя турбинами так, что плотный, вибрирующий гул, казалось, въедался прямо в череп. В холодном сером грузовом отсеке пахло авиационным керосином и промёрзшим металлом. Где-то далеко внизу, под плотным одеялом январских облаков, тянулись бесконечные, засыпанные снегом хребты Урала, разделявшие империю на «до» и «после».

Наступил 1987 год. Год, который в моей прошлой памяти стал началом конца, а в этой — становился моим личным вызовом.

Я сидел в жёстком кресле у борта. Слева, чуть поодаль, устроились полковник Зорин и капитан Сазонова — тихо, доверительно о чём-то ворковали. Ещё тогда , я приметил, что между Наташей и майором, её мужем, пробежала кошка. А теперь мне, старому солдату, не знающему слов любви, стала ясна и причина. Служебный роман с полковником. Ну кобель, ну хват. И ведь из себя правильного строит. Впрочем, чужие отношения — не моя забота.

Я отвернулся, засунул руки в карманы куртки и тупо уставился на паутину стальных тросов на рампе. Голова всё ещё гудела — но уже не от рёва двигателей, а от осознания той, той задницы в которой я сейчас балансирую.

Моя первая студенческая сессия завершилась. Мягко говоря, с приключениями. Почти всё я сдал хорошо. А вот с химией случился полный, безоговорочный облом.

Первый же экзамен я завалил.

Просто не выдержал. Разум дал сбой, перегорел, как копеечный предохранитель под тройным напряжением. Безумный предновогодний марафон, который устроил мне Зорин со своими бесконечными отчётами, помноженный на изнурительную грамматику Таисии Петровны и драконовские требования преподавателей, выжал меня досуха. Плюс после того их химического «угощения» на даче я двое суток ходил как мешком пришибленный. На экзамен явился со свинцовой головой, перенервничал перед строгим доцентом, перепутал валентности в простейшей цепочке — и схватил жирную двойку.

Холодный душ. Пересдачу назначили на утро девятого января.

И вот вечером восьмого, когда я сидел в коммуналке, обложившись учебниками по неорганической химии и вдалбливая в чугунную голову свойства галогенов, в прихожей оглушительно зазвонил телефон.

Я сорвал трубку. Спокойный, деловой голос Наташи:

— Игорь, привет. Собирай вещи. Завтра утром летим в Москву. Будь у подъезда как штык, машина в шесть.

Я на секунду онемел — а потом меня взорвало:

— Наташа, вы там в своём Комитете совсем берега попутали?! Какой полёт?! У меня завтра в девять утра пересдача! Завалю — декан, матушка Марины, сотрёт меня в порошок и отчислит к чертям!

— Жди, — коротко бросила Сазонова и повесила трубку.

Я , мысленно посылал всю их контору по самому длинному таёжному маршруту. Но не успел дойти до комнаты, т телефон зазвонил снова.

— Игорь? — голос Наташи был ленивым, почти сонным. — Вопрос решён. Химия твоя закрыта. В ведомости стоит «хорошо». Собирай чемодан.

Я медленно опустил трубку на рычаг. Внутри разлилась странная, липкая пустота.

От оперативности я, конечно, обалдел. Но радоваться почему-то не хотелось. Наоборот — к горлу подкатил холодный ком паршивого предчувствия.

Если КГБ теперь решает мои учебные проблемы одним звонком из Управления — пиши пропало. Это классический троянский конь, заботливо подложенный под дверь. С этой минуты я для всего института официально становлюсь блатным сынком с волосатой лапой наверху. Любой препод, любой декан отныне будет знать: Пахомова трогать нельзя, за ним серьёзные люди в погонах. Моя мечта о тихой, учебе — и без того уже захлебнувшаяся в этой шпионской круговерти — окончательно превратилась в фарс. Они вяжут меня по рукам и ногам невидимыми, но стальными нитями долга. Да и какой из меня после такого выйдет специалист? Тем более что советская стоматология и так плетётся в хвосте мировой, а настоящую школу мне предстоит проходить уже там, в Америке.

Но с другой стороны.

Я усмехнулся, глядя в тёмное хабаровское окно, за которым кружила январская метель. С какой стати мне рефлексировать? Этот марафон, из-за которого я перегорел и завалил экзамен, устроили они? Они. Мою память выжимали досуха? Они. Вот пусть сами мои двойки и разгребают. Своё я ещё заберу, а пока дают халяву — надо брать и не морщиться.

Когда тяжёлые колёса шасси с глухим ударом и визгом резины коснулись обледенелой полосы, за окном уже окончательно стемнело. Сели где-то на военном аэродроме в Подмосковье. Едва рампа поползла вниз, впуская в отсек сырой морозный воздух и запах гари, нас уже ждал армейский УАЗ — обычный, серый, с брезентовым верхом, сквозь щели которого безбожно сквозило.

Я усмехнулся, глядя, как Наташа брезгливо наморщила нос, забираясь вслед за мной на жёсткое заднее сиденье. Ну да, понятно. Это в Хабаровске она — роскошная капитан Сазонова, и звезда местного масштаба на своей вишнёвой «восьмёрке». А здесь, в столице, таких, как мы, три рубля за километр в базарный день. И полковник Зорин тут никто. Провинциальные чины, привёзшие в Центр ценный груз. Ковров нам никто расстилать не станет.

Мне-то терять было решительно нечего. Я запрыгнул на сиденье, откинулся на жёсткую спинку и закрыл глаза. Решать я сейчас всё равно ничего не решаю. Будь что будет.

Мысли невольно вернулись к Марине. С ней снова вышел полный разлад. После того как я, решив больше не юлить, рассказал ей про свой «контракт» с Конторой, она словно зажалась. Стала настороженной, чужой. И сколько я ни объяснял, что выбора у меня не было, Марина всё реже и неохотнее оставалась у меня в коммуналке. Вчера, перед самым выездом, я пытался ей дозвониться. Длинные, гулкие гудки в пустоту. Не ответила.

«Что ж, такова жизнь, — цинично подумал я, чувствуя, как ворочается внутри холодный, взрослый опыт. — Может, так и надо. Ещё одно подтверждение моего старого правила: не привязывайся ни к кому. Слишком дорого потом обходятся осколки».

Перед отъездом я набрал родителей. Коротко соврал, что еду с другом в Москву на пару недель — посмотреть столицу, закрыть кое-какие хвосты. Покидал скромные пожитки в сумку — и вот я здесь. Готов к очередному прыжку в неизвестность.

Впереди, насупившись, сидел Зорин. Похоже, его самолюбие тоже сейчас знатно страдало. В Хабаровске он вершил судьбы, а тут ехал рядовым сопровождающим, и эта столичная приземлённость явно била по его полковничьему эго. Ну-ну. Посмотрим.

А у меня в голове вертелись два конкретных вопроса, ответы на которые