Диверсант. Том 1 - Дмитрий Лим
— Но война…
— А чего война? Ты же сам слышал — людей не хватает. А я молодой, резкий, быстрый, я справлюсь, обещаю!
— Обещаешь… — он повторил это слово и скривился. — Стаська, ты… немец прёт!
— Ты же сам говорил, что там этот немец. Две недели и прогоним, — сказал я тихо, но твёрдо. Других вариантов нет, ты же знаешь.
Он ничего не ответил, закрыл рот, и лицо скривилось, затем пошли слёзы. Он быстро смахнул их, но я уже увидел, как он плачет.
— Дед, — я опустил его руку. — Ты должен довезти Зоську, понимаешь? Теперь это — твоя главная цель! И это сделать можешь только ты, никто другой! Понял⁈
Фёдор отвернулся. Секунду помолчал. Потом выдохнул — длинно, рвано и кивнул. Один раз.
— Ладно. Ладно, Стаська… — он поднял на меня красные глаза. — Только… ты это… ты береги себя. Слышишь?
— Слышу, дед.
Он ещё секунду помедлил, потом схватился за холодные железные поручни. Руки у него скользили по мазуту, он кряхтел, тянул себя вверх, но лез. Серёга, тот самый зелёный помощник, нагнулся сверху, подхватил старика за шиворот телогрейки и втянул в будку.
И теперь оставалась сестрёнка…
Она не слышала, о чём мы говорили с дедом. Но как будто понимала. Она стояла, вцепившись в меня, и смотрела снизу-вверх такими глазами, что у меня внутри всё оборвалось.
— Стасик… — её голос сорвался на писк. — Почему… ты?
— Я потом приеду, Зось.
— Нет! — она вцепилась в мою руку обеими ладошками, впиваясь ногтями так, что стало больно. — Нет! Мы же вместе! Ты обещал!
Вокруг гудела, материлась и кричала станция. Паровоз надсадно гудел, выпуская клубы белого пара, лязгали сцепки вагонов. А я стоял перед девятилетней девочкой и пытался соврать ей так, чтобы она поверила.
Выходило хреново. Мой опыт, мой возраст, всё то, чем я был в прошлой жизни — Семён Семёныч, лейтенант в отставке, учитель, — всё это сейчас было бесполезно. Потому что передо мной стоял ребёнок. И ребёнок этот чувствовал ложь.
— Зоська, послушай меня, — я взял её лицо в ладони. Грязное, в слезах и копоти. — Я должен вернуться. Понимаешь?
— Куда вернуться⁈ — она затрясла головой. — Там бомбы! Стас, не бросай меня!
— Мурзик, — выпалил я.
Она замолчала, нахмурилась, затем быстро заморгала:
— Что… Мурзик?
— Мурзик остался, — я говорил быстро, чеканя слова, глядя ей прямо в глаза. — Я подожду, когда всё уляжется, заберу его, чтобы не потерять, и привезу. Понимаешь? Привезу!
Я поступил очень плохо. Манипулировать такими вещами было слишком грязно. Но только так я мог убедить её поехать с дедом. Поэтому выбор был очевидным: использовать её привязанность к котёнку или оставить её здесь вместе с собой и дедом — в городе, который разносят фашисты.
Я выбрал жизнь. Её будущее.
— Мурзик… — повторила она тихо.
— Да. Я вернусь за ним, подожду день-два, заберу и догоню вас. Дед довезёт тебя до тёти Маши. Ты помнишь тётю Машу?
Она кивнула, а её губа всё ещё дрожала.
— Вот и хорошо! Ты поедешь с дедом, а я возьму Мурзика и приеду следом. Обязательно.
— Поклянись, — вдруг сказала она. Вот так, просто и прямо, как умеют только дети.
— Клянусь, — я не моргнул.
Я бы поклялся на чём угодно, только бы она полезла в этот чёртов паровоз!
Зося всхлипнула, бросилась ко мне и обняла так крепко, что я еле устоял. Её маленькое тельце билось в рыданиях, и в этот момент я вдруг понял, что меня тоже трясёт.
— Ну! — рявкнул Михалыч из будки. — Давай девку! Состав трогаем!
Я оторвал Зосю от себя. Она цеплялась за рубаху, не хотела отпускать, и мне пришлось буквально разжимать её пальцы. Я подхватил её на руки, протянул Серёге.
— Бери!
Помощник машиниста схватил девчонку за локти и втянул в будку. И как же Зося кричала…
— Стаа-а-ас! Не на-а-адо!
Она билась в руках у Серёги, дотянулась до поручня и вцепилась в него. Михалыч ругнулся, взял всё в свои руки, разжал её пальцы и оттолкнул девчонку вглубь будки. А до меня так и доносился её крик…
Через пару секунд паровоз дёрнулся. С визгом натянулись сцепки, лязгнули буксы. Тяжёлые стальные колёса медленно провернулись, прогибая рельсы. И поезд пошёл.
Я стоял на перроне, и меня просто разрывало от эмоций. Мои руки как будто бы ещё помнили тяжесть веса сестрёнки, места на груди, куда она цеплялась пальцами, пульсировали, в ушах всё ещё стоял её крик…
А поезд уже вовсю набирал ход, увозя подальше мою семью. Ну… не мою, Станислава, хотя по ощущениям — уже мою.
В будке мелькнуло лицо деда. Он обернулся, посмотрел на меня, и я был уверен: он продолжает плакать. И мир как будто бы заглох. Я перестал слышать окружение, только и делал, что смотрел на деда…
А тот прекрасно понимал, что больше мы не увидимся. Он прекрасно понимал, что я сделал всё, чтобы они выжили…
Мы попрощались навсегда. Он прижал ладонь к стеклу будки, а я кивнул ему. Едва заметно. Не сразу, но как будто в мир вернулись звуки.
Рядом кто-то плакал. Кто-то матерился. Мимо бежали люди с узлами. А я стоял, смотрел вслед уходящему составу и чувствовал удовлетворение.
Я спас их, и теперь остался один. Самым странным было то, что после осознания: «я спас их», — что-то с моим телом было не так. Головой я понимал, что пора уходить, а вот ноги не хотели двигаться.
Как будто тот, прежний Станислав хотел броситься вслед за поездом.
Но я не подчинялся этому позыву. Ибо ну вот на хрена? Всё, бежать некуда! Поезд ушёл! Нужно возвращаться к плану!
«Плану… — я переключился. — Чёрт, а какой у нас план?»
Первым делом нужно было вернуться в дом на Тельмана. Достать из тайника ружьё, патроны, взять остатки еды, воды и документы…
— Твою мать, — протянул я вслух. — Доки…
А документы-то мои у дедушки! У него в мешке…
Блин, и что делать? Эта бумажка нужна, очень нужна, а то ещё решат, что я какой-нибудь там… нехороший человек, да шлёпнут.
— Ладно, — буркнул вслух. — Прорвёмся.
Главное — оружие и еда.
Я развернулся и пошёл прочь от перрона. Через депо, через щель в заборе, но станция не хотела меня отпускать.
Люди бежали навстречу, таща на себе скарб, детей, стариков. Кто-то бросил чемодан, и он раскрылся посреди прохода, раскидав по земле женское бельё, банки с вареньем и рамки с фотографиями. На них наступали, их втаптывали в асфальт,