Воздушная кавалерия. Том 3 - Джек из тени

В этот момент на столе настойчиво, требовательно зажужжал селектор. Зайцев вздрогнул. Он смотрел на мигающую лампочку, как кролик на удава. Полковник знал, кто это, звонил хозяин. Тот, кто заварил всю эту кашу. Тот, из-за кого он сейчас сидел с револьвером в руке.

Пальцы сами нажали на кнопку приема.

— Зайцев! Какого дьявола у тебя происходит⁈ — раздался из динамика разъяренный, брызжущий слюной голос сенатора Орлова. — Мне только что доложили, что старого хрыча отпустили! Какой-то майор из Особого Корпуса! Ты что, совсем мышей не ловишь⁈ Я тебя зачем на это место ставил⁈

Зайцев слушал его, и ярость сенатора казалась ему теперь далекой и ничтожной, как жужжание навозной мухи. Он поднял револьвер. Тяжелая сталь холодила ладонь. Он медленно поднес ствол к своему виску.

— Ты меня слышишь, идиот⁈ — не унимался Орлов. — Что мне теперь делать⁈ Как мне смотреть в глаза людям⁈

Зайцев криво усмехнулся. В его усмешке не было веселья, только безмерная, вселенская усталость.

— Не лезь к Строганову, сенатор, — его голос прозвучал глухо, отстраненно, словно он говорил из глубокой могилы. — Не лезь, если не хочешь закончить, как я.

Это были его последние слова. Не дожидаясь ответа, он нажал на спусковой крючок.

Оглушительный выстрел в замкнутом пространстве кабинета прозвучал как удар грома, как последний, финальный аккорд в трагедии маленького человека, который возомнил себя большим.

На другом конце линии, в роскошном столичном кабинете, сенатор Орлов замер с открытым ртом, слушая наступившую после выстрела оглушительную, звенящую тишину.

Неделя, прошедшая после моего возвращения из Иркутска, превратилась для моей новой, третьей роты в персональный, тщательно организованный ад. Заручившись молчаливым, но более чем красноречивым согласием полковника Арсеньева, я спустил на своих новых подчиненных всю мощь моей системы тренировок. Той самой системы, что превратила мой собственный, наспех собранный взвод в слаженный механизм, способный выживать там, где другие должны были умирать.

Я не давал им спуску, не позволял перевести дух. Подъем за час до общего, изнурительный марш-бросок на десять километров, затем стрельбы, тактика, рукопашный бой. И так каждый день, с утра и до позднего вечера. Я не кричал, не ругался. Мой голос на полигоне был ровным, ледяным, и эта безэмоциональная точность, с которой я указывал на ошибки, выводила из себя куда больше, чем любая брань.

— Поручик Вяземский, — раздался мой спокойный голос над полигоном, где взвод аристократа в очередной раз провалил упражнение по штурму здания, превратив слаженную атаку в беспорядочную беготню. — Ваше отделение снова уничтожено. Потеряли троих еще на подходе, потому что ваш пулеметчик решил, что подавление огневой точки противника, это необязательная опция. Еще двое погибли у входа, потому что штурмовая группа ворвалась в здание без прикрытия. Вы сами были «убиты» снайпером, потому что предпочли руководить операцией, стоя в полный рост, как памятник самому себе. Это не просто неудовлетворительно, это преступно.

Вяземский, высокий, холеный аристократ с презрительной усмешкой, которая, казалось, приклеилась к его лицу, смерил меня надменным взглядом.

— Господин лейтенант, мои люди устали. Вы гоняете нас, как скот, не давая продыху. Невозможно требовать от них слаженности в таких условиях.

— Устали? — я медленно подошел к нему. — В настоящем бою, поручик, врагу будет абсолютно плевать, устали вы или нет. Он просто убьет вас. А потом убьет ваших людей, которые доверили вам свои жизни.

Я остановился в шаге от Вяземского, глядя ему прямо в глаза, в которых плескалось возмущение и плохо скрываемая ненависть.

— Ваш взвод провалил задачу. Значит, вся группа отправляется на двадцатикилометровый марш-бросок. После этого лично вы, поручик, отправитесь чистить ротный сортир. Если завтра вы провалите упражнение снова, будете делать это зубной щеткой. Вам понятна моя система мотивации?

Вяземский побагровел, его рука дернулась, словно он хотел схватиться за эфес парадной сабли, которой здесь, конечно, не было. Но, встретившись с моим холодным, ничего не выражающим взглядом, он лишь процедил сквозь зубы:

— Так точно, господин лейтенант.

Напряжение в роте можно было резать ножом. Мой старый взвод, «строгановские», как нас уже прозвали в батальоне, работали молча, четко, как единый организм. Они были живым укором для всех остальных. Одетые в свой эффективный камуфляж, вооруженные доработанными карабинами, они двигались по полигону с уверенностью хищников, и новички смотрели на них со смесью зависти, ненависти и тайного восхищения.

Проходя мимо курилки, я случайно услышал обрывок разговора.

— Лютует лейтенант, — бурчал один из ветеранов, переведенный в третью роту из другого батальона. — Ни свет ни заря, уже на полигоне. Уж на что я службу знаю, а и то ноги гудят.

Сержант Матвеев, присевший рядом, глубоко затянулся самокруткой и выпустил густое облако дыма. Я видел его в отражении оконного стекла.

— Лютует, это верно, — пробасил он, глядя на тренирующихся бойцов. — Только он и в «Лисьей Норе» так же лютовал. Сам не спал и нам не давал. И знаешь что, парень? Из моего взвода там всего один погиб, да и то по своей глупости. А из второй роты, которой «герой» Орлов командовал, почти никого не осталось. Так что ты выбирай, что тебе больше нравится: ноги гудящие или дырка в башке. Лейтенант наш человек жесткий, но справедливый. Он из вас не солдат делает. Он из вас выживших делает.

В другом конце полигона, у штабного флаера, за тренировкой с непроницаемым лицом наблюдал полковник Арсеньев. Он «совершенно случайно» оказался здесь, проверяя посты. Он не вмешивался, не отдавал приказов, но я чувствовал его присутствие как лучшую поддержку. Все офицеры батальона видели: Арсеньев дал мне полный карт-бланш. На мгновение наши взгляды встретились через все поле. Арсеньев едва заметно кивнул и отвернулся. Этого было достаточно.

* * *

Поздним вечером, когда уставший батальон затихал, погружаясь в короткий, беспокойный сон, для меня начиналась другая работа. Моя небольшая комната, выделенная мне как командиру роты, была моим святилищем, моей лабораторией и штабом одновременно. Здесь не было армейского аскетизма. Вдоль одной стены тянулся верстак, заваленный инструментами и деталями неизвестного назначения для непосвящённых, на столе стоял мощный вычислительный комплекс, собранный мной лично из купленных модулей, а в воздухе витал едва уловимый запах озона и раскаленного металла, след работы нанитов.

Сбросив мундир, я сел за