Атомщик. 1939 - Антон Дмитриевич Емельянов

Антонов-младший тоже увидел его ассистента и удивленно выпучил глаза.

— Жора?

Кажется, они уже встречались.

Снова еду в сторону центра. Только на этот раз не надо будет никуда сворачивать — нам в Смольный! И кто бы мог подумать, что меня вызовут туда уже на второй день, да еще и в компании с Курчатовым? Или что моим соседом, орущим «черт» на измазанное сажей лицо, окажется сам Флеров? Институтский ЗИС-101А, что нам выделили из-за срочности поездки, подпрыгнул на очередной выбоине, и я чуть не прикусил язык. Надо бы собраться. Как бы меня ни трогала историчность момента, на самом деле такой скорый вызов к Жданову не несет с собой ничего хорошего.

Даже интересно, что пошло не так. Кто сдал назад: Попков, Иоффе? Или же товарищ первый секретарь слишком рано заметил газету? Курчатов тем временем подрулил к небольшой стоянке справа от Смольного: мы оставили машину и дальше пошли уже на своих двоих.

— Это… Этот вызов как-то связан с твоим отцом? — Курчатов по пути был занят машиной, но сейчас не выдержал и решил хоть что-то у меня выяснить.

— Отца арестовали еще вчера, так что теперь я сам по себе, — честно ответил я.

— И зачем же тогда нас так срочно дернули? — Курчатов задал вопрос в пустоту, не ожидая ответа. Но я не стал молчать:

— Скорее всего, из-за предложенного мной атомного проекта.

— Что? — физик вытаращил глаза.

— Прототип электростанции на основе деления ядра атома урана.

— Ни у одной страны еще нет даже модели этого процесса, чтобы не то, что говорить, а мечтать о практической реализации. Над этим вопросом работают нобелевские лауреаты всех последних лет, и ты хочешь сказать, что обычный студент смог их обойти?

— Обычный советский студент, — я сделал политически грамотную поправку. — И да, смог.

Было видно, что у Курчатова появилось очень много вопросов, но мы как раз дошли до кабинета Жданова, перед которым нас уже ожидали Иоффе и Попков. Ну точно, всю компанию собрали!

— Антонов, почему вы не сказали, что вашего отца арестовали? — глава Ленгорсовета тут же вскочил на ноги и невежливо ткнул в мою сторону пальцем.

— Да уж, заставили вы нас понервничать, — голос Иоффе звучал более благодушно. — Но если не отец, то кто же направил вас ко мне с этой идеей?

Я не успел ни одному из них ответить, как дверь в кабинет открылась, и оттуда донесся резкий сухой голос.

— Заходите.

Жданов сам встал, чтобы запустить нас в кабинет, и, пока все остальные собирались с мыслями, я первым зашел внутрь и внимательно присмотрелся к первому секретарю Ленинградского обкома. Ему сейчас было чуть больше сорока: моложавый, франтоватый, в идеальном сидящем костюме… Неожиданно мы с ним оказались даже чем-то похожи: точно выделялись на фоне ученых и даже Попкова. Буду считать это первым плюсом. И еще один. Если правильно помню, на грядущем 18-м съезде Жданова выберут в члены Политбюро: еще один значимый шаг по карьерной лестнице, который из-за слишком резких решений может оказаться под ударом…

— А теперь рассказывайте, что вы натворили? Что за атомная станция и, главное, как вам пришло в голову давать об этом статьи? — Жданов смотрел прежде всего на Попкова.

Кажется, председатель Ленгорсовета был предварительно назначен главным виновником, а то и претендентом на власть в отдельно взятом городе. Если бы моей задачей было просто избежать последствий, после такого всего-то и оставалось, что дать Жданову довести разгром до конца. Но мне-то нужны ресурсы, нужна станция!

— Это я написал и отнес в редакцию «Смены» ту статью, — сказал я, и все в комнате сразу посмотрели в мою сторону.

Попков с выпученными глазами, Иоффе — удивленно, Курчатов — непонимающе, Жданов — с сомнением.

— И зачем же вы это сделали, — спросил он. — Вы же понимаете, что это может стоить вам как места в комсомоле, научной карьеры, так и свободы.

Не могу не оценить его прямоту.

— Понимаю риски, но мне нужно было получить согласие на свой проект. Он нужен стране!

— Эта урановая станция, которую еще никто никогда не строил? Вы же понимаете, что зря потратили время стольких занятых людей?

— Это не просто станция, — я почувствовал, что упускаю инициативу, и, кажется, выбора не оставалось. До этого я не скрывал возможность создания бомбы, но старательно не делал на ней акцент. Сейчас же… — Это возможность создать бомбу такой силы, что даже одного взрыва хватит, чтобы стереть с лица Земли целый город.

— Про что еще расскажете? Советский человек не верит в чудеса.

— Это не чудо, это наука! В 1932 году Джеймс Чедвик открыл нейтроны, в 1934 Энрико Ферми научился бомбардировать ими ядра атома, доказав на практике, что человек способен управлять чем-то даже меньшим, чем еще недавно казавшиеся неделимыми частицы бытия. 1938 год — человечество научилось делить атом на практике, январь этого года — в Германии посчитали, сколько именно энергии может дать этот процесс. И все, теперь мир уже никогда не будет прежним.

— Изучение атома важно, но все-таки говорить, что это изменит мир — мне кажется, перебор, — не удержался и ответил мне Курчатов. Ну да, цифры по исследованиям Мейтнер и Фриша еще не общедоступны.

— Бомбардируя ядро урана нейтронами, мы разбиваем его на части. Огромная разница в массе и просто космическая скорость его разлетающихся осколков. Одно деление дает 200 мегаэлектронвольт, — я назвал цифру и увидел, как расширились глаза Курчатова. Он понимал, что за ней стоит. Для Жданова же можно будет добавить деталей. — Для сравнения при химической реакции горения угля, когда перестраиваются только оболочки атомов, выделяется только 4 электронвольта на один атом. Не мега! Итого разница аж в пятьдесят миллионов раз.

— Это верно? — Жданов посмотрел почему-то не на более старшего и опытного Иоффе, а на Курчатова.

— Я не видел этих исследований, но сравнение в целом корректно.

— Я видел, — вмешался Абрам Федорович, — И я тоже подтверждаю слова своего студента. Антонов, может быть сейчас вы расскажете, откуда у вас эта информация?

— Математическая модель деления урана — это мои собственные расчеты. Все остальное… Я просто считаю, что Советский Союз никак не имеет права проиграть в гонке, что начнется в самое ближайшее время.

— Так уж и гонке? — Жданов сомневался.

— Именно так! Причем участвовать в ней будут лучшие умы наших потенциальных противников. В Германии это нобелевский лауреат Вернер Гейзенберг, который сохранил лояльность стране, несмотря на все гонения на ученых, устроенные Гитлером. В