Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

— Позвольте спросить, — начал я. — Известно ли уже, кто заказал купцу все это? Кто велел очернить меня?

Следователь отложил перо и посмотрел на меня прямо.

— Я не вправе разглашать тайну следствия, — сказал он медленно, из-за чего мое настроение поползло вниз. Потом помолчал, оглядел меня, что-то прикидывая, и добавил уже тише: — Но дело это насквозь мерзкое. И как дворянин я вас понимаю. Потому — в частном порядке, если вы не станете болтать — могу кое-чем поделиться.

— Я никому ничего не собираюсь говорить, — тут же заверил я его, обрадовавшись. — И буду признателен, если вы хоть что-то приоткроете.

Он кивнул и снова взял паузу, глядя в окно.

— Человек, чье имя назвал купец, найден мертвым. Повесился. Никаких документов на купца при нем не обнаружено. А потому слова купца о том, что этот человек его шантажировал, ничем не подтверждены. И уже никогда не будут подтверждены. Сам купец скончался. В муках.

Я стиснул челюсти.

— Стало быть, концы обрублены, — проговорил я.

Самого купца мне было не жаль. Он готов был не только меня подставить, но и отдал приказ, чтобы подросток совершил противный ему поступок. Это чуть ли не изнасилованием можно назвать.

Следователь не ответил, только развел руками.

— Ваша пуля попала ему в кишки, — продолжил он уже будничным тоном. — Приехавший врач инструментов для операции при себе не имел. А даже если бы они и были — подобное ранение почти всегда заканчивается мучительной смертью. От него выживают только чудом, божьей милостью.

Он снова глянул на меня.

— Скажите, господин Винокуров, вы специально целились в живот или нет?

Я покачал головой.

— Я вообще не целился. Стрелял на эмоциях, в его фигуру. Куда уж попадет пуля, меня волновало в последнюю очередь.

Свиридов кивнул, словно услышал то, что и ожидал, и сделал какую-то пометку. На том мы и расстались.

Я вышел из участка, вдохнул морозный воздух и долго стоял на крыльце, глядя на пустую улицу. Толком узнать мне ничего не удалось. И, как я понял по той короткой оговорке следователя, уже не удастся. Раз тайна следствия — значит, все подробности я услышу разве что на суде. Да и то не все. А раз так, встреча с Синицыным теперь была не просто желательна. Она была необходима.

Я поднял воротник шинели и зашагал к карете, на ходу прикидывая, успел ли стряпчий получить мою записку и где с ним удобнее встретиться.

18 января 1860 года

Петербург

В кафе на встречу с Синицыным я приехал, когда утренняя толпа уже схлынула, и зал был почти пуст. Артем Михайлович ждал меня за дальним столиком у окна — пил кофе, поглядывая на улицу. Увидев меня, он отставил чашку и поднялся.

— Роман Сергеевич, — произнес он, пожимая мне руку. — Ваша записка, признаться, меня заинтриговала. Присаживайтесь.

Внешне с нашей последней встречи парень не изменился. Все такой же молодой, уверенный в себе и своих знаниях. Я сел напротив и без долгих предисловий изложил все, что со мной приключилось. Про купца, про опоенное вино, про девицу с фотографом, про подростка и про выстрел. Синицын слушал, не перебивая, только изредка хмурился и потирал подбородок.

Когда я закончил, он помолчал, потом кивнул.

— Возьмусь, — сказал он просто. — Дело, конечно, паршивое, но не безнадежное.

И тут же поднял палец.

— Только сразу предупреждаю, Роман Сергеевич: представлять вас в суде у меня возможности не будет, — и тут же пояснил свою ремарку, — а то встречались мне заказчики, которые думали, что вместо них перед судьями предстану и буду ответ держать.

Лично для меня это тоже стало новостью. В будущем нанятые юристы сопровождают клиента во время каждого заседания, а тут выходит все иначе? Ранее я стряпчего не нанимал для суда, а потому и не знал об этой особенности.

— И в чем же тогда будет заключаться ваша работа? — спросил я.

Синицын усмехнулся.

— Вижу, вы тоже были в плену такого заблуждения. Но не думайте, будто моя помощь совсем вам окажется не нужна, — продолжил он. — Да, я во многом буду ограничен. Так, у меня нет прав знакомиться с материалами дела. Я не могу присутствовать при допросе свидетелей и оспаривать их показания. В суде у меня и голоса-то, почитай, не будет.

Он откинулся на стуле.

— Но моя работа и обязанность — грамотное составление бумаг. А это, поверьте, крайне важно. Неправильно оформленная бумага, не вовремя поданная, способна обернуться против ответчика похлеще иного свидетеля. Писать прошения, заявления, ходатайства — вот это моя стезя.

Он сделал глоток кофе и продолжил:

— Кроме того, как стряпчий я имею право узнавать, на каком этапе находится ваше дело. А поскольку частными делами я занимаюсь давно и уже успел обзавестись связями, то в неофициальном порядке могу выяснить для вас немного больше, чем можно узнать из протокола.

Я взвесил его слова. Звучало честно и, пожалуй, это лучше, чем если бы я остался в плену своих иллюзий. И насчет бумаг Артем Михайлович прав.

— Хорошо, — сказал я. — На таких условиях я согласен. Тогда ответьте прямо: что мне грозит по закону?

Синицын посмотрел на меня серьезно и весь подобрался.

— Исходя из того, что вы мне рассказали, вам может грозить и каторга.

Я невольно сжал челюсти. Вот так в нашей стране всегда! Попробуй только тронь мерзавца пальцем — и сразу сам в застенки попадешь. Но дальнейшие слова стряпчего немного утихомирили мой гнев.

— Да, каторга. Но это при самом суровом наказании. Потому что вы стреляли в купца, когда непосредственной угрозы вашей жизни и достоинству уже, по сути, не было, — пояснил он. — В ту минуту вы стояли с револьвером, а он — безоружный, и нападения на вас в тот самый миг не совершал. Вот это и можно повернуть против вас.

Он помолчал, давая мне переварить эти сведения, и продолжил уже мягче:

— Но если доказать, что вы стреляли на эмоциях, а также из страха, что купец тотчас натравит на вас своих слуг, выходит, угроза все же еще сохранялась. И тогда ваша стрельба — превышение самообороны.

Я подался вперед.

— Это, как я понимаю,