Храм - Клод Опусов Старший

Ливан — это Кедровые горы. Там Место Приземления, куда сходят колесницы Командования. На его плитах, сказано в списке табличек Энки, Совет после воды делил Ки, и Шамаш раскладывал там карту земли. Холм за седловиной, где ляжет Дом, в старых связках зовут Узами Небес и Земли — второй опорой Командования; первая — там. Иисусу туда было не велено. Иоав, когда считал народ, шёл мимо низом, и люди его вверх не смотрели: так учат отцы. Отец при Давиде записал: тирянам туда, видно, можно, а кто им позволил, он не знает. Теперь туда пошли и наши, за тирянами, с топорами. Кедр для второй опоры рубят у первой.

Со всего Израиля царь объявил подъём — так при дворе зовут набор на царские работы, — тридцать тысяч мужей. На Ливан их слали по десять тысяч в месяц, сменами: месяц там, два месяца дома. Над подъёмом царь поставил Адонирама — того самого, что при Давиде был над данью. Первые десять тысяч прошли мимо шатра на рассвете. Шли они не как войско и не как вестники — как идут на чужую жатву: молча, с узлами, оглядываясь на свои дворы. Бегун смотрит на ноги. У этих ноги были тяжёлые ещё до дороги. Носильщиков у писцов записано семьдесят тысяч, каменосечцев в горе — восемьдесят, надзирателей над работами — три тысячи и шестьсот. Я считал только тех, кто шёл мимо шатра к северной дороге, и на третий день бросил. На коже о праве царя, что лежит у нас под свитком, есть и это: сыновей ваших возьмёт на свои работы, и сами вы будете ему рабами. Царь исполняет её строку за строкой, не читая.

Первые плоты пришли к весне. От берега брёвна тащили волоком той же дорогой, что при Давиде, и стёсанная полоса, похожая на межу, легла теперь от моря до самого холма. Кедр не гниёт, как не гниёт дерево Ковчега, — так записал отец, когда кедр везли Давиду. Из этого будут стены дому, куда понесут Ковчег.

Те, кто возвращался с Ливана, молчали. Вестнику надо знать, как молчат люди, которым велели молчать, и как молчат те, кому нечего сказать. Эти молчали по-третьему — как молчит человек, видевший то, для чего у него нет слова. Один, парень из Ефрафы, шёл домой через город и ночевал у Енрогеля. В Ефрафе про огни постов говорят одно слово: стерегут. Я сел с ним у воды и спросил в лоб, как спрашивают вестника, прибежавшего с поля: что там наверху? Он замолчал совсем. С такими так нельзя; спроси я иначе, он, может быть, сказал бы больше. Это против меня.

Ночью, когда я уже лёг, он заговорил сам, не поворачиваясь. Огней там много, цепью по гребню, и стерегут они не дорогу. Выше кедров лежат плиты, каждая как ток, и между ними нож не пройдёт; таких камней не поднять ни людям, ни волам. Сидоняне туда не ходят и наших не пускают; проходя под гребнем, они не поют и не бранятся и нашим велят так же. Утром он сказал, что ничего мне не говорил. В списке табличек Энки о тех плитах сказано: эти камни клали мы сами, и каждый весит больше сотни быков. Парень из Ефрафы табличек Энки не читал.

Тем временем царь велел, и в основание Дома подняли камни большие, дорогие. Один такой камень волы тащили от каменоломни до холма с утра до полудня, на катках из сосновых брёвен; этот путь я пробегаю, не сбавляя шага. У писцов камни основания записаны неотёсанными — как камни жертвенника, к которому железа не прикладывают. Каменщики Хирама говорят, что тесали их они, сыны Хирама вместе с сынами Соломона, и только потом положили. Я провёл по такому камню ладонью: гладкий. Гладким бывает и речной камень, которого никто не тесал. Кладу оба.

Камень и дерево готовили три года. Три осени я поднимался на стену считать; счёт не менялся. Огней над Кедровыми горами с нашей стены не видно. Что там горит, знают те, кто вернулся, а они молчат.

Дом заложили в четвёртый год царя, во второй месяц. У писцов этот месяц зовётся Нисо: у царя свои месяцы. Наш дом считает месяцы числом, от месяца выхода; имена им при дворе дали тиряне вместе с кедром, и восьмой у них — Ваал, что значит «господин».

Писец, что ведёт у царя столбец царей, — тот самый, у которого Соломон сел двенадцати лет, — записал закладку так: в четыреста сороковой год от выхода сынов Израиля из Египта. По нашим связкам от выхода до той весны прошло пятьсот сорок пять лет. Откуда у него четыреста сорок, я спросил его сам, и он показал, не таясь. Он взял имена тех, кто от Аарона до моего отца носил наперсник, — одиннадцать имён — и положил на каждое по сорок лет, как на поколение, что легло в пустыне: сорок лет стан ходил, пока не легли все, кто вышел из Египта взрослым, и писцы меряют этим числом всё. Имена он взял у нас. В первый год царя, когда писцы составляли свои списки, я сам прочёл ему с краёв наших табличек, как каждая рука называет себя и отцов.

Между Ависуем и Воккием наперсник носили двое, табличек не писавших; на краях их нет. Писец о них не спросил, а я ответил, как сгиб, — на то, о чём спросили. Воккий пишется сыном Ависуя, а был ему правнуком; как писался Зарея, я уже сказал. У Ковчега сыном зовут того, кому передан наперсник, а писец прочёл «сын» по-своему, по крови, и положил сорок лет на каждое имя. Это против нас: так пишем мы сами, и по тому же правилу у писцов мой сын с пяти лет записан сыном Садока. Про двоих я сказал писцу потом. Он выслушал и ответил, что столбец царей ради двух жрецов не переписывают. Кладу оба: у писцов — четыреста сороковой год, по нашим связкам — пятьсот сорок пять лет.

Дом лёг по колышкам. Мастер Хирама, старший над каменщиками, вышел на скалу со шнуром из тирского льна и со своим локтем — самшитовой палкой с