Воздушная кавалерия. Том 2 - Джек из тени

Перед этим унылым строем, как гранитный утес, возвышалась фигура сержанта Матвеева. Он был единственным, в ком чувствовалась хоть какая-то энергия, но это была тяжелая, давящая энергия тюремного надзирателя, а не лидера, ведущего людей в бой.

— Напра-во! — рявкнул он, и его голос, казалось, треснул от натуги. — Шагом… арш!

Строй нехотя качнулся, развернулся, и то, что последовало дальше, было жалкой пародией на строевой шаг. Ноги не чеканили шаг, они лениво шаркали по бетону, поднимая облачка пыли. Не было ни ритма, ни слаженности. Это было похоже на похоронную процессию, где покойниками были сами участники.

— Командир, это не взвод. Это группа для терапевтической гимнастики, — съязвила Алиса в моей голове. — Средний пульс личного состава шестьдесят пять ударов в минуту, что соответствует состоянию покоя, а не физической нагрузке. Мышечное вовлечение менее тридцати процентов от потенциала. Координация движений на уровне нетрезвого портового грузчика. Вероятность успешного выполнения этим подразделением скоординированной наступательной операции — один и две десятых процента.

— Я вижу, Алиса, — мысленно оборвал я ее. — Просто фиксируй.

Матвеев, видя, что маршировка не задалась от слова «совсем», перешел к следующему пункту программы.

— К бою готовьсь! Коли! — рукалицо. Серьёзно⁉ Сержант собрался водить взвод в штыковую⁇

Солдаты нехотя вскинули свои винтовки. Движения были вялыми, неуверенными. Штыки, тускло блеснувшие на сером утреннем свете, лениво ткнули в воздух. Это не был выпад, рассчитанный на то, чтобы пронзить врага. Это было движение человека, отгоняющего назойливую муху.

Я смотрел на это, и во мне боролись два чувства. Первым было отвращение к этой апатии, к этому безразличию, к этому нежеланию даже имитировать службу. Но вторым, и оно было сильнее, была жалость. И злость, не на них, а на тех, кто довел их до такого состояния. На таких, как Орлов, на систему, которая перемалывала людей и выплевывала вот такие пустые, выгоревшие оболочки.

Я вышел из тени и медленно пошел к ним. Я не кричал, не отдавал команд. Я просто шел, и мерный стук моей трости по бетону был единственным четким, ритмичным звуком на всем плацу.

Они заметили меня не сразу. Первым обернулся Матвеев. Он увидел меня, и на его каменном лице на мгновение промелькнуло удивление, тут же сменившееся привычной угрюмой враждебностью. Он хотел что-то рявкнуть, но осекся.

Мое появление нарушило их унылый ритуал. Солдаты, один за другим, начали замечать меня. Их вялые движения замерли. Штыковые выпады прекратились. Они просто стояли, уставившись на меня, и в их глазах читалось все то же — недоверие, презрение и капелька любопытства. Что этому калеке в чистом мундире здесь понадобилось?

Я остановился в десяти шагах от строя, не говоря ни слова. Я просто смотрел в их лица. Молодые и не очень. Худые, изможденные. У кого-то под глазом свежий синяк. У другого шрам через всю щеку. У третьего пустые, стеклянные глаза человека, который видел слишком много. Это были не отбросы. Ветераны, люди, которых система пожевала и выплюнула за ненадобностью.

Матвеев, поняв, что его «тренировка» сорвана, с раздражением махнул рукой.

— Вольно! Разойдись!

Строй тут же распался. Солдаты, не глядя в мою сторону, побрели в сторону казармы, радуясь любому предлогу, чтобы прекратить это бессмысленное занятие. Один лишь Матвеев остался на месте. Он подождал, пока последний солдат скроется в дверях казармы, и только потом медленно повернулся ко мне. Он подошел ближе, остановился в двух шагах. От него пахло махоркой и холодом.

— Довольны, ваше благородие? — в его голосе не было и тени подобострастия. Только едкий, неприкрытый сарказм. — Оценили выучку? Это и есть ваш третий взвод, ваши орлы.

Я молча смотрел ему в глаза. В его усталые, злые, разочарованные глаза.

— Я увидел ровно то, что и ожидал, сержант, — мой голос был тихим, но на пронизывающем ветру каждое слово звучало отчетливо. — Я увидел людей, которых бросили. И которых ничему не научили.

Это было не совсем то, что он ожидал услышать. На его лице промелькнуло недоумение. Он привык, что винят всегда солдат, а не тех, кто ими командует.

— Так, может, вы научите, ваше благородие? — не сдавался он. — Покажете нам, сирым и убогим, как надо Родину любить?

— Родину любить я вас учить не буду. Это личное дело каждого, — ответил я, делая шаг к нему. — А вот как выживать в бою, буду. Потому что я, сержант, в отличие от некоторых, не собираюсь здесь подыхать. И людей своих на убой вести не собираюсь.

Я остановился прямо перед ним, глядя ему в глаза.

— После обеда жду вас в оружейной, одного. Проведем инвентаризацию, нужно понять, с каким хламом нам предстоит воевать.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и пошел в сторону казармы. Я не оглядывался, но спиной чувствовал его взгляд. Взгляд, в котором к привычной враждебности и недоверию примешалось что-то новое. Что-то, чего там не было пять минут назад. Недоумение, и, может быть, крошечная, микроскопическая искра интереса. Это было немного, но для начала более чем достаточно.

Обед в батальонной столовой стал еще одним погружением на дно местного ада. Запах прогорклого жира, кислой капусты и отчаяния висел в воздухе так плотно, что, казалось, оседал на языке неприятным привкусом. Солдаты молча поглощали серую, безвкусную баланду из щербатых алюминиевых мисок, не глядя друг на друга. Здесь не разговаривали, здесь заправлялись топливом, чтобы протянуть еще один унылый день. Я заставил себя съесть половину порции, игнорируя протестующие сигналы организма. Это был еще один тест. Если командир брезгует есть то же, что и его солдаты, он никогда не станет для них своим.

— Командир, анализ питательной ценности блюда показывает дефицит белков на сорок процентов и жиров на шестьдесят, — безжалостно доложила Алиса, пока я давился клейкой массой, которую здесь называли перловкой. — Зато содержание крахмала и балластных веществ превышает норму. Регулярное употребление такой пищи приводит к снижению мышечной массы и общей выносливости. Предлагаю организовать альтернативное питание. Например, охоту на местных грызунов, в них точно белка больше.

— Принято к сведению, — мысленно ответил я,