Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Но вчера — уже глубокой ночью, под тихое тиканье часов — я нашел верный тон. Рука легла так, как надо: цепкая, точная, с чуть изогнутым мизинцем. Остались последние мазки: чуть углубить тени у локтя, добавить блик на лакированное дерево скрипки, пройтись по воротнику белилами, чтобы выделить линию шеи.

Я уселся к мольберту. Свет из окна падал холодный, декабрьский — но для последних мазков его хватало. Обмакнул кисть, провел по воротнику — раз, другой. Тронул скрипку: здесь нужен был отблеск, легкий, полупрозрачный, как будто свет от свечи скользит по лаку. Сделал. Отстранился.

Портрет смотрел на меня глазами Генрика Венявского — живыми, чуть ироничными, с тем самым блеском, который появлялся у него, когда он брал в руки скрипку. На доводку портрета не ушло много времени.

Вскоре я уже достал чистую тряпицу и вытер кисти. Потом бережно снял холст с мольберта и отставил к стене — сохнуть. Сегодня же вечером или завтра с утра, до репетиции, можно будет отнести Генрику. Заодно вручу и подарок — нотную тетрадь в добротном переплете.

Я выпрямился, размял затекшие плечи. Из коридора доносился смех Насти и низкий, грудной голос Александры. Кажется, они уже нашли общий язык по поводу украшений, и теперь спорили не о гирляндах, а о том, куда вешать еловые ветки — над камином или вокруг зеркала. Софья что-то лепетала, путаясь у них под ногами — видать, не смогли уложить на дневной сон, и топот маленьких пяток снова рассыпался по всей квартире.

Я усмехнулся и пошел одеваться. Бумага, ленты, мишура. А потом — завтрашний день, Мраморный дворец, генеральная репетиция и государь.

Ничего. Прорвемся.

22 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Вечер вчера прошел весело. Все-таки дети как никто другой способны наполнить дом той особой атмосферой радости и беззаботности, которая дарит тепло и вызывает улыбку. Я стал думать, что нам даже повезло, что у компаньонки Насти оказалась дочь на руках.

А утром нам принесли записку. Я еще сидел над чаем, глядя, как за окном падает редкий, словно просеянный сквозь сито снег, когда в дверь постучал вестовой — совсем мальчишка в заячьем треухе, продрогший до костей. Настя, накинув шаль, приняла конверт и передала мне, подумав, что это весточка от Рубенштейна. Я и сам, признаться, сперва также решил. Но распечатав конверт и пробежав глазами по неровным, торопливым строчкам, понял, что ошибся:

«Роман! Анастасия! Меня взяли! Пока только сортировать камни буду, да учиться росписи и эмалированию, к серьезной работе не допускают, но мастер сказал — глаз у меня цепкий, а рука твердая. Если покажу себя, то смогу и выше подняться. Как же я счастлива! Ваша Анна».

Настя заглянула мне через плечо и охнула. Я слышал, как перехватило у нее дыхание — частое, сбивчивое, радостное. Она прижала ладонь ко рту, но улыбка все равно проступила, расширила глаза.

— Получилось, — выдохнула она. — Роман, у нее получилось! Господи, какое облегчение…

Я отложил записку и привлек ее к себе — так, на мгновение, без слов. Чувствовал, как бьется у нее сердце: быстро, горячо. Из спальни выглянула было Александра, оценила сцену и бесшумно скрылась обратно — понимала, что сейчас лучше не мешать.

— Надо ей ответить, — сказал я, отпуская невесту. — Сразу, пока вестовой не ушел. И на Рождество позвать — пусть знает, что у нее есть куда прийти.

— Да, да, конечно, — закивала Настя. — Я сейчас напишу, ты только бумагу подай.

Через десять минут ответное послание — теплое, с приглашением на праздник и искренними, без нарочитости, поздравлениями — было вручено тому же мальчишке. Я сунул ему в ладонь четвертак, велел передать барышне Скородубовой и смотрел, как он улепетывает по заснеженной улице, придерживая шапку.

Настя еще долго стояла у окна, улыбаясь каким-то своим мыслям. Я не тревожил ее — пусть.

К обеду, однако, радость уступила место иному чувству. Я поймал себя на том, что без нужды перекладываю на столе листы бумаги — поправляю и без того ровную стопку, одергиваю край скатерти. Руки требовали дела, а мысли разбегались. Мраморный дворец. Сегодня. Через несколько часов я буду стоять перед людьми, одно слово которых может открыть или захлопнуть передо мною двери, и среди них — сам император.

Я старался не показывать волнения, но, кажется, Настя все равно что-то чувствовала. За обедом она пару раз бросала на меня быстрый взгляд — такой, каким смотрят на близкого человека, когда знают, что он недоговаривает. Однако вслух ничего не сказала, только подлила чаю и подвинула ко мне вазочку с сушками.

— Ты поешь, — сказала она. — Перед выступлением силы нужны.

Я кивнул, проглотил еще пару ложек супа и поднялся из-за стола.

Сборы были недолгими. Костюм я надел без спешки, но пальцы, застегивавшие пуговицы, все равно были чуть холоднее обычного. В зеркале отразился молодой человек с прямой спиной и плотно сжатыми губами — не то чтобы испуганный, но и не беспечный. Я усмехнулся своему отражению: «Ничего, Роман Сергеевич, не впервой».

Настя вышла проводить меня в прихожую. Поправила воротник, одернула на спине чуть заметную складку, провела ладонью по плечам.

— Ты справишься, — сказала она тихо и убежденно.

Я поцеловал ее в лоб, чувствуя, как пахнут ее волосы — яблочным теплом из кухни, и вышел на морозный воздух.

Карета ждала. Тихон на козлах, закутанный в тулуп, обернулся на мой шаг и коротко кивнул: готов, мол, барин. Я забрался внутрь, откинулся на сиденье и прикрыл глаза.

Мраморный дворец встретил меня суетой. Слуги сновали без остановки, где-то в глубине здания передвигали мебель — глухие удары отдавались в высоких сводах. У парадного входа меня уже ждал Рубинштейн — собранный, подтянутый, в черном фраке с иголочки.

— Роман Сергеевич, — он кивнул и без лишних слов развернулся, увлекая меня за собой по коридору. — Труппа в зале, я вас провожу.

Мы прошли анфиладу комнат, и я услышал музыку — вернее, ее разрозненные фрагменты: гитаристы пробовали аккорды, барабанщик выбивал дробь, кто-то гудел на контрабасе, пробуя нижние ноты. Рубинштейн распахнул дверь, и