"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Слушайте.

— Первый год я на вас доносила, — сказала она.

Ремизов не пошевелился.

— Не доносила — докладывала, — поправилась она. — По должности. Я была приставлена к вам, и я подавала дневные записки, как Стрига потом подавал про Верещагу. Одиннадцать записок за первый год.

— Я догадывался.

— Догадывались, — согласилась Милава Ратмировна. — И всё-таки в феврале того года сказали мне про Тимофея Карловича.

— Сказал.

— Отчего?

Ремизов подумал.

— Оттого, что вы принесли тетрадь про речную чудь, когда никто не просил, — сказал он.

Она кивнула.

— Двенадцатую записку я не подала, — сказала она.

К Степаниде он не заходил, потому что она была дома.

Она собрала ему в дорогу, хотя дороги не было: до Соборной четверть часа пешком.

Она собирала два дня.

— Степанида, мне ничего не надо. Мне сказано: при себе иметь не надлежит ничего.

— Мало ли что тебе сказано, — говорила кухарка, увязывая узел. — Ты одиннадцать суток там сидеть будешь. Что ты есть станешь?

— Меня накормят.

— Знаю я, как там кормят.

Она увязала и поставила узел на лавку.

Потом села к столу и положила руки перед собой, как в тот февральский вечер, когда рассказала про сына.

— Ты вот что, — сказала она. — Ты, барин, там не бойся.

— Я не боюсь.

— Боишься, — сказала Степанида. — Я четыре года гляжу, как ты по ночам ходишь. Ты сейчас думаешь: а вдруг там ничего.

Ремизов молчал.

— Ну и пущай думаешь, — сказала она. — Только ты не забудь: тут тоже что-то есть.

В Заречье он поехал одиннадцатого, зная, что уже поздно.

Тимофей Карлович умер двадцать восьмого февраля, восьмидесяти восьми лет, и его похоронили на кладбище при богадельне, на дальнем краю, где кладут призреваемых.

Крест был обыкновенный, деревянный, с доской.

На доске стояло: «Карлыч. 88 л.».

Ремизов постоял.

Потом пошёл в контору, к смотрительнице, и сидел там час.

— Зарок с него сняли? — спросил он.

— Приезжали из Гильдии, — сказала смотрительница. — Через два дня. Чародей приезжал, при мне и при попечителе. Сняли, как положено, и бумагу составили.

— Он что-нибудь оставил?

— Ничего, — сказала она. — Книгу. Он с ней сорок три года не расставался, только я её ни разу открытой не видала.

— Где она?

Смотрительница ушла и принесла.

Книга была старая, в потёртом кожаном переплёте, и Ремизов открыл её впервые за всё это время.

Это оказался лечебник — обыкновенный, гильдейского издания, годов сорокалетней давности, о простудных и горячечных болезнях.

Он был чистый, без единой пометы, и, судя по корешку, его действительно не открывали.

Ремизов долго его листал и наконец нашёл.

На последнем чистом листе, тем же мелким сухим почерком, каким пишут лекари, была одна строка.

«Я не жалею. Т. К.»

Он посмотрел на неё и подумал, что старик, вероятно, написал это в первый год.

Или в сорок третий.

По почерку было не разобрать, и в этом, наверное, и был весь ответ.

— Возьмите, — сказала смотрительница. — Кому она тут.

— Не возьму, — сказал Ремизов. — Мне сказано ничего с собой не иметь.

Он положил книгу на стол.

— Отдайте её вашему лекарю, — сказал он. — Тому, что раз в месяц. Пусть лежит у него.

Двенадцатого марта Дуняша пришла читать в последний раз.

Ей шёл двенадцатый год, читала она бегло и требовала настоящих бумаг, и Ремизов дал ей то, что лежало на столе, — копию сапожной мерки, снятую Гринькой.

Она прочла вслух, водя пальцем.

— «Ефим Дорохин, сплавщик. Уплачено два рубля сорок копеек. Осталось рубль шестьдесят». — Она подняла голову. — А кто это?

— Человек, который шесть лет лежит под чужим именем.

— А почему под чужим?

— Потому что его никто не искал.

Дуняша подумала.

— А теперь ищут?

— Теперь ищут.

— А кто?

— Гринька, — сказал Ремизов. — Григорий Осипович. Он теперь начальник управы.

Девочка посмотрела на бумагу.

— А вы?

Ремизов не ответил сразу.

— А я, — сказал он, — сегодня уезжаю.

— Насовсем?

— Насовсем.

Она положила бумагу на стол, ровно, углом к углу, как он её приучил.

— Тогда я его найду, — сказала она.

— Ты?

— Я вырасту и найду, — сказала Дуняша. — Если Гринька не успеет.

В шесть часов пополудни двенадцатого марта он вышел из дому на Мытной.

Он не оборачивался и знал, что Степанида стоит в окне, потому что она стояла в окне всякий раз, когда он уходил на ночь, четыре года подряд.

До Соборной было четверть часа.

Он шёл пешком, потому что вечер был тёплый, первый тёплый вечер за зиму, и с крыш капало, и на Приказной у лавки готового платья мальчишки сбивали палкой последнюю сосульку.

У ворот Гильдии стоял Забела.

— Пришли, — сказал магистр.

— Пришёл.

— Одиннадцать суток, — сказал Забела. — Андрей Ильич, я вам говорю последний раз, и после уже не спрошу. Вы согласны?

Ремизов постоял.

Он смотрел на Соборную — на гильдейские фонари, которые загорались один за другим ровным холодным светом, не мигая и не коптя, — и думал, что за четыре года так и не заставил себя признать, что они не электрические.

— Согласен, — сказал он.

Забела кивнул и отворил калитку.

— Одно скажу, покуда мы во дворе, — сказал он. — В подклете уже девять человек, и все они полагают, что делают то, чего триста лет не делал никто. Они будут работать хорошо.

— А вы?

— А я буду сидеть у стены и смотреть, — сказал магистр. — Как в позапрошлом году.

Они пошли через двор.

— Михаил Тарасович, — сказал Ремизов. — Один вопрос, покуда мы не вошли.

— Спрашивайте.

— Протокол моего обряда. Тот, четырёхлетней давности. Он существует?

Забела остановился.

— Существует, — сказал он.

— Где?

— В столице. Двенадцать листов, как всякий.

— Я его не видел.

— Вы его и не могли видеть, — сказал магистр. — Дела действующих обрядов закрыты, покуда обряд не завершён. Ваш не завершён: обратный переход есть вторая половина того же обряда.

Он посмотрел на Ремизова.

— Отчего вы спрашиваете сейчас?