Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах
Зачем эти встречи, эти ужины, эти разговоры?
А следом шёл второй вопрос, ещё хуже первого: а чего ты, собственно, сам хочешь?
Вот на нём я и застрял. Потому что ответа у меня не было.
Я двадцать пять лет знал, чего хочу. Заработать. Обеспечить. Успеть.
А потом всё это случилось. И оказалось, что дальше в инструкции ничего не написано.
В итоге я сделал то, на что раньше не решился бы никогда.
Просто взял и закрыл терминал.
Не в один день, конечно, — переводил капитал в спокойные бумаги постепенно, месяца три. Но бесповоротно.
А потом собрал сумку и уехал.
Наездился по России, объехал бывшие республики, улетел в Азию. Вьетнам, Филиппины, потом ещё дальше.
И вот там начало потихоньку отпускать.
Я мог часами стоять где-нибудь на горе, подставив лицо солнцу, и смотреть на рисовые террасы до самого горизонта. Просто стоять и смотреть.
И спрашивать себя: этого ты хотел?
Ответа не приходило. Но суета внутри понемногу утихала, и я двигался дальше.
В пятизвёздочных отелях я принципиально не останавливался.
Не из экономии — денеги были Просто в дорогих гостиницах всё одинаковое. Что в Москве, что в Ханое: тот же мрамор, те же улыбки, тот же кондиционированный воздух. Ты вроде бы уехал за десять тысяч километров, а на самом деле никуда не уезжал.
Я брал напрокат раздолбанный мопед и гонял по пыльным дорогам. Ел уличную еду, сидя на пластиковом табурете сантиметров тридцати высотой, рядом с местными работягами.
И вот там, на этом идиотском табурете, с миской супа за доллар, я впервые за много лет почувствовал вкус.
Настоящий. Острый, вкусный, сытый.
Я сидел, обливался потом, вытирал лоб бумажной салфеткой и думал: господи, да я же просто ем суп. И мне хорошо.
Двадцать пять лет — и вот это оказалось ответом.
Скажу честно: потом я не раз жалел, что рубанул с плеча.
Особенно первый год. Я мог часами сидеть перед экраном, гипнотизируя графики. Смотреть на свечи, на объёмы, видеть точки входа — вот здесь, вот сейчас, вот эта бумага пойдёт.
Руки сами тянулись к клавиатуре.
Это сладкий яд. Кто хоть раз сидел в рынке всерьёз, тот поймёт: такого азарта, сравнимого с этим, нет вообще нигде. Ни в казино, ни в спорте, ни в чём.
Но каждый раз, когда рука тянулась, перед глазами всплывало то самое утро.
Когда я проснулся и не захотел вставать.
Я делал вдох, захлопывал крышку ноутбука, отходил к окну и повторял себе одну фразу.
Я хочу жить. По-настоящему.
И постепенно выяснилась удивительная вещь.
За пределами твоих амбиций существует огромный настоящий мир.
Собственные планы и гонка за результатом строят вокруг тебя прочную клетку. Причём ты строишь её сам, добровольно, и ещё гордишься тем, какая она получается красивая.
А потом оказывается, что деньги — это просто вода. Приходит, уходит, снова приходит.
А один тихий вечер дома, когда все свои рядом и никуда не надо ехать, стоит дороже любой самой пафосной тусовки.
Мне понадобилось пятьдесят пять лет, чтобы это понять.
Так вот.
Самое страшное в этой истории даже не то, что я через всё это прошёл.
Самое страшное, что точно такое же ощущение накрыло меня здесь.
Прямо сейчас.
Едва просохли чернила на документах, едва мы оформили передачу фирмы и поставили точку в этой войне, я почувствовал знакомое.
Ту самую пустоту.
Я вышел из кабинета, сел в машину и понял, что мне некуда ехать. И, что хуже, незачем.
Я узнал это состояние мгновенно. Как узнают старую болезнь по первому же симптому.
Мне тридцать пять лет. Вторая жизнь, второй шанс, всё знание мира в кармане.
И я снова, второй раз, сжёг себя дотла.
За полтора десятка лет вместо двадцати пяти.
Быстрее управился, значит. Опыт всё-таки сказывается.
Я не стал ничего объяснять и ни с кем это обсуждать.
Я просто молча купил билеты в Буэнос-Айрес и улетел на другой конец света
…Дверь машины хлопнула, и звук растворился в густом влажном воздухе.
Такси уехало.
Я остался стоять на тротуаре с сумкой в руке.
Дом был именно таким, каким я его выбирал по фотографиям. Белые стены, черепица, бугенвиллея по ограде, стриженый газон. За воротами угадывалась синева бассейна.
Ровно то, что нужно. Тихо, безопасно,.
Я подошёл к калитке и взялся за ручку.
И не открыл.
Постоял секунд десять, глядя на собственную руку на нагретом солнцем металле.
Постоял ещё немного. Потом всё-таки открыл калитку.
Катя вышла на крыльцо раньше, чем я успел дойти до двери.
Я увидел её и остановился на середине дорожки.
Она похудела. Сильно, и это было заметно даже под просторным домашним платьем. Волосы собраны наспех. Без косметики. И тени под глазами — не от усталости после плохой ночи, а те, что въедаются надолго.
— Приехал, — сказала она.
Не «приехал!». Просто слово.
Мы обнялись. Плечи у неё были острые, я почувствовал их ладонями.
— Ты почему такая?
— Жара, — ответила Катя. — Тут все худеют.
И отстранилась первой.
Девчонки налетели с воплями.
Вот это было настоящее. Они висли на мне, тянули в разные стороны, перебивали друг друга и требовали немедленно посмотреть на всё сразу: на бассейн, на ящерицу под крыльцом, на новую куклу, на разбитую коленку.
Я сидел на полу в гостиной, обнимал обеих и первые полчаса был совершенно счастлив.
Настя вытянулась и вворачивала испанские слова так естественно, что я не сразу понимал.
Аня была всё та же — растрёпанная, чёрная от загара, с содранными локтями.
Я слушал их щебет и краем глаза следил за Катей.
Она ходила по кухне, доставала посуду, ставила чайник. Обычные женские дела.
Только двигалась она как-то не так. Слишком экономно. Так двигаются люди, которые считают силы.
— Где Лисёнок? — спросил я.
Катя стояла у окна спиной ко мне.
— Придёт, — сказала она.
— Когда?
— Не знаю, Игорь.
Она произнесла это ровно.
И вот от этого ровного голоса у меня в груди что-то сорвалось и покатилось вниз.
Обед прошёл хорошо.
Мы сидели вчетвером на террасе, девчонки трещали, Катя подкладывала мне мясо, я рассказывал что-то смешное про перелёт.
Всё было почти как раньше.
Только один раз, когда я потянулся за солью, наши руки случайно встретились над столом.
И мы оба одёрнули их. Одновременно.
Секунду смотрели друг на друга.
Потом Катя встала и пошла за десертом.
Вечером я