Вернуться в 80. Часть 4 - Игорь Перах

И вот теперь — уехать. В семнадцать лет, за девять тысяч километров. Написать: мам, пап, меня переводят в Москву, так надо. И всё. И не приезжать месяцами. И врать по телефону.

А ведь они, по большому счёту, ни в чём не виноваты. Просто у них родился сын, в которого потом влез семидесятилетний старик с багажом из другого века.

Тяжело. По-настоящему тяжело.

Хотя, если честно перед собой, — я знал, что уеду. И знал, что они переживут. Родители — они такие. Отпустят, вздохнут, будут гордиться перед соседями: наш-то, в Москве учится, в столице. И будут ждать писем.

Марина.

Вот тут было хуже.

Я остановился, зачерпнул горсть снега, растёр лицо. Холод обжёг кожу, и мысли стали яснее.

С Мариной у нас последние недели всё сыпалось. После того как я, решил быть честным и рассказал ей про Контору — она изменилась. Нет, она не устроила скандала, не бросила меня. Она просто... отодвинулась. Стала осторожной. Начала смотреть на меня иначе — не с любовью, а с тревогой, как смотрят на человека с тяжёлым диагнозом. Всё реже оставалась ночевать. Всё чаще ссылалась на дежурства, на практику, на маму.

И я её понимал. Ей двадцать один, впереди диплом, карьера, нормальная человеческая жизнь. Мать — декан, дядя — в горкоме. Всё выстроено, всё ясно, всё надёжно. А тут — я. Мальчишка, за которым ходят люди в штатском. Который дерётся, и его режут ножами в парках, пропадает неизвестно куда. С которым однажды придут — и уведут, и никто не скажет куда.

Она уже пять лет назад один раз узнала, что такое, когда с тобой случается непоправимое. Второго раза ей не хотелось.

И вот теперь я уеду. В Москву. И что? Письма? Звонки раз в неделю по межгороду с почты, крича в трубку через треск? Полгода без встреч?

Я знал, чем это кончается. Уже знал. Проходил.

Так кончилось с Леной.

И вот тут я поймал себя на странном.

Лена.

Она ведь давно всё. Отрезано. Прощание в парке, Аслан, её «ты уже не мой». Я сам себе тогда сказал: закрыто, иди дальше. И пошёл. У меня была Марина — красивая, взрослая, любящая. Всё правильно, всё хорошо.

Только вот что странно.

Пока я жил в Хабаровске — мне было легче. Даже когда мы не виделись. Даже когда я знал, что она с другим и что между нами всё кончено. Просто от одного того, что она где-то там. В том же городе. Ходит по тем же улицам. Может быть, я встречу её в трамвае, или у гастронома, или на той самой танцплощадке. Не встречу — так хотя бы могу встретить. Она была рядом. В зоне досягаемости.

А теперь я уеду за девять тысяч километров. И вот это уже будет не расставание.

Это будет — насовсем.

Я остановился посреди тёмной аллеи и вдруг с тупой, тяжёлой ясностью понял, что не хочу. Не хочу уезжать от неё. От той, которая мне даже не принадлежит. От той, что сама меня отпустила, что живёт теперь с другим и, наверное, счастлива.

Идиотизм.

Я, семидесятилетний мужик с двумя жизнями за плечами, стою в подмосковном лесу, в снегу, и страдаю по девчонке, которая меня бросила.

Умом-то я всё понимал. Понимал, что это никакая не любовь. Что это застрявшая заноза. Незакрытый гештальт, как сказали бы психологи там, в будущем. Что мне обидно не за неё — мне обидно за себя. За то, что меня списали, не разобравшись. Что решили за меня, что я зэк и мразь, и вычеркнули. И вот эта обида, эта незалеченная царапина ноет и ноет,.

Понимал. И всё равно тянуло.

Она знала меня до всего.. Она любила просто пацана Игоря из соседнего двора, который таскал её портфель и целовал в подъезде. Единственный человек в этой жизни, который любил меня — просто так. Ни за что.

Больше такого не будет никогда. Ни здесь, ни там.

И вот это, наверное, и было самым страшным в том, чтобы уехать.

Я стоял, задрав лицо к чёрному небу, и ловил ртом падающий снег.

Ладно.

Хватит соплей, Пахомов. Ты не пятнадцатилетний мальчик. Ты сам выбрал эту дорогу — с той минуты, как решил «так жить не буду». Ты хотел вырваться? Вырывайся. Хотел денег, свободы, Америки? Плати.

А платят за это всегда одним и тем же. Людьми. Своими людьми, которых оставляешь позади.

Родители переживут. Марина — переболеет и найдёт себе тихого хорошего парня без людей в штатском за спиной, и будет счастлива. А Лена...

А Лена и так уже не моя.

Я развернулся и пошёл к домику, оставляя в свежем снегу глубокие, чёткие следы.

Я вернулся в домик, стряхнул снег с плеч, скинул мокрую куртку.

В прихожей на стене висел тот самый чёрный эбонитовый аппарат. Тот, который я два дня считал мёртвым куском пластмассы.

Я постоял перед ним. Долго. Сейчас в Хабаровске семь утра,можно уже звонить.

А потом снял трубку.

— Междугородная? Хабаровск, пожалуйста.

Телефонистка спросила номер. И я назвал.

Телефонистка соединила через семь минут.

— Алло? — раздался в трубке далёкий, сквозь треск и шорох помех, мамин голос. — Алло, я слушаю!

— Мам, это я.

— Игорёк! — она сразу заволновалась, я почувствовал это даже через девять тысяч километров. — Ты чего звонишь? Случилось что? Ты не заболел?

— Нет, мам. Всё нормально. — Я поудобнее перехватил трубку. — У меня новость. Меня переводят в Москву. В московский мед, на стоматологический. С третьего семестра.

Пауза. Долгая. Только треск в трубке.

— Как — в Москву? — наконец растерянно проговорила она. — Совсем?

— Совсем.

Я слышал, как она отняла трубку от уха и что-то сказала отцу. Потом снова:

— Игорь, а как же... а почему тебя? Ты же только поступил.

— Так вышло, мам. — Я говорил ровно, спокойно, тщательно подбирая слова. — Направление по линии института. Хорошо сдал сессию, отметили. Предложили перевод. Это шанс, мам. Московский диплом — совсем другая жизнь. Другие возможности.

Врал. Складно и почти не морщась. Уже привык.

— А жить где? — она