Граф поневоле - Павел Барчук
Агафья начала легонько подталкивать меня ко входу. А я как бы не рассчитывал в первые же минуты пребывания в имении бежать в крепкие отцовские объятия. Планировал для начала оглядеться, посмотреть, послушать. Требовалось собрать максимальное количество информации обо мне самом и о Вельяминове-старшем.
— Погоди, Агафья. — Я вцепился одной рукой в перила, потому как подталкивания стали сильнее и настойчивее. — Мне бы с дороги оправиться. Умыться, переодеться, пыль стряхнуть. Не пристало же к батюшке эдаким чучелом являться…
Номер не прошёл.
— Да что ты, Аркашенька! — замахала руками бабуля. — Граф тебя ждёт ужо почитай месяц. Как только письмо отправил, так и наказал: явится Аркадий Петрович — сей же час ко мне. Ступай, родненький.
С крыльца раздалось тихое покашливание. Я выглянул из-за Агафьи, которая перекрывала обзор. Тот самый солдат стоял навытяжку, но при этом, судя по физиономии, совершенно не испытывал никакого почитания к барчуку.
— Оно, конечно… дорога дело тяжёлое, — тихо высказался он, глядя в одну точку. Вроде бы ни к кому не обращаясь, но в достаточной мере чётко, чтобы я наверняка мог разобрать каждое слово. — Почитай, месяц всего и прошёл, как Пётр Николаевич письмо-то отправил. Куда ж торопиться. Оно и за два месяца доехать не грех при большом-то желании.
Я нахмурился. Солдат перевёл взгляд на ближайшее дерево и принялся невозмутимо изучать его с таким видом, будто ничего интереснее в жизни не видел.
Хм. Занятно. Дворовому грубить барину — дело немыслимое, за такое и выпороть могут. А этот грубит. Пусть завуалированно, себе под нос, но тем не менее. И меня не боится ни на грош. Значит, либо дурак, либо человек, которому позволено больше, чем остальным. Насчёт дурака сильно сомневаюсь. Больно у него рожа сообразительная.
Ладно. С этим кадром разберёмся позже. Сейчас есть дела поважнее.
— Веди, — сказал я Агафье.
— Веди, конечно… — снова тихонько забубнил солдат. — Сам-то барин до отцовских покоев не доберётся. Почитай полгода не был, поди уж и не признает…
Я снова выглянул из-за бабки, хмуро посмотрел на наглеца. Тот сразу же начал усердно изображать невинность. Вытаращился теперь в другую сторону, на другое дерево. Благо этих деревьев до черта и больше.
Да кто таков этот мужик? Я бы его отругал за неуважение, только в душе не имею ни малейшего понятия, как звать стервеца и кем он является.
— Соскучился больно по тебе, Агафьюшка, — ласково сообщил я бабке, игнорируя высказывание солдата. — Лишнюю минуточку вместе побудем.
На самом деле мне, конечно, Шапокляк вообще никаким боком не упёрлась, но суть в том, что без её помощи я папеньку буду искать по этому дому до завтрашнего утра. Потому что не знаю, где находятся его покои.
— Аркашенька… — старуха одну руку прижала к груди, второй ухватила конец платка и промокнула правый глаз. — Вот она, жизнь столичная. Отродясь ты мне такого не говорил. Раньше-то помнишь? Всё «Агафья, поди прочь!» да «Агафья, выпорю!». А теперича заскучал…
— Видать, сильно в Петербурхе опростоволосился… — выдал солдат финальную фразочку, затем, не дожидаясь моей реакции, резко рванул по ступеням к Тимофею. — Да что ты стоишь-то пнём, бестолочь! Коней распрягай! Или ты их теперича до зимы в упряжи держать будешь⁈
Следом досталось и Сеньке. Солдат сходу отвесил ему такой подзатыльник, что мой слуга чуть не улетел носом в землю.
— А ты чего зенки вытаращил? Помогай Тимофею!
— Наум Егорыч! — Арсений отскочил подальше от солдата и принял горделивую позу. Правую ногу отставил в сторону, левую руку упёр в бок. — Не гоже мне конями заниматься. Я слуга при барине.
— Ты дурень, а не слуга. И умишко у тебя с горошину, — заявил мужик. — Вещи барские вынай, скотина ленивая.
Ну вот и выяснилось имя солдата. Наум Егорыч, значит. Судя по тому, как он гоняет конюха и Арсения, всё-таки маловероятно, что крепостной.
— Идём, Аркашенька? — Агафья заглянула мне в глаза, подхватила меня под локоток и потащила в дом.
Тут я уже не сопротивлялся.
Оттянуть момент счастливого воссоединения семьи не вышло, ну и чёрт с ним. Раньше сядешь, так сказать, раньше выйдешь. Тьфу-тьфу… не дай бог. Сразу отмучаюсь беседой с отцом и, наверное, на самом деле схожу в баньку. А то имеется ощущение, что чёртов Аркашка не мылся неделю.
Внутри дом оказался гораздо скромнее, чем снаружи. Стоило переступить порог, я сразу почувствовал — не тот размах.
Нет, на первый взгляд всё выглядело вполне благопристойно. Просторные комнаты, паркет, высокие потолки с лепниной по углам.
А потом глаз по привычке начал цепляться за детали.
Мы миновали большую залу, я мимоходом успел разглядеть её через открытую дверь. Пусто. Не в смысле — никого нет, а в смысле мебели маловато. Диван, пара кресел и… всё. На паркете видны вмятины — следы от ножек. Тут стояло что-то массивное, типа серванта или рояля. Причём стояло много лет. А теперь исчезло. Люстра, кстати, тоже отсутствовала. По идее это бальный зал, значит, она должна быть. Большая, под огромное количество свечей.
Пока Агафья вела меня вглубь дома, заметил ещё некоторые нюансы. Например, на стенах, оклеенных выцветшими обоями, там и сям светлели прямоугольники — память о картинах и зеркалах. Сняли, чтобы продать?
Мы подошли к лестнице, старуха резво начала подниматься по ступеням. Я топал следом. Попутно она без конца говорила. Кто-то на ком-то женился, кто-то кому-то продал пруд, у кого-то крестьяне совсем обленились. В общем, так понимаю, делилась местными сплетнями и новостями.
Я не особо вникал в суть, продолжал изучать дом.
Лестница, кстати, была хороша — широкая, пологая, с перилами из красного дерева. Вот только лак на них вытерся до белизны, а на ступенях лежали медные прутья, которыми прижимают ковровую дорожку. Логично вроде бы. Если не учитывать тот факт, что дорожки как раз и не было.
На втором этаже признаки увядания и разорения стали более отчётливыми. Здесь пол оказался дощатым, с