Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах
А дальше начиналось самое интересное.
Линии монтировались — и на этом всё замирало. Акт ввода в эксплуатацию не подписывался. Оборудование числилось в пусконаладке, то есть для плановой экономики как бы ещё не существовало.
Смысл был в одном. Как только линия принята официально, её мощность в тот же миг уходит в план. А всё произведённое по плану государство забирает по государственной цене и распределяет само. Ты производишь — а торгует кто-то другой.
Пока же линия «налаживается», всё, что с неё сходит, идёт как опытная партия. А опытную партию можно передать кооперативу. Кооператив же по новому закону имеет полное право торговать по свободной договорной цене.
Вот и всё. Вся разница между советской экономикой и нашей умещалась в одну неподписанную бумажку.
К осени на трёх площадках линии работали в полную силу. Кетчуп, майонез, горчица.
Сырьё шло по своим же каналам: томатная паста и масло — через молокозавод, уксус и горчичный порошок — через снабжение комбината, банка и крышка — с рыбоконсервного, ящики под отгрузку — с деревообрабатывающего. Ни одного постороннего поставщика. Круг замкнулся сам на себя, и разорвать его снаружи было почти невозможно.
Обороты пока оставались скромными — не те миллионы, о которых грезил Аркадий, куда там. Но объёмы росли месяц к месяцу, а вместе с ними рос спрос. Вот это и было главное.
Первыми нашими покупателями стали как раз кооперативные кафе — те самые, что открывались по Москве одно за другим. Соусы им были нужны позарез, а государственная торговля снабжать их не спешила. Зато платили они сразу и наличными: без счетов, без лимитов, без трёхмесячных отсрочек. Каждый вечер наши люди объезжали точки и собирали дневную выручку.
Именно этого я и добивался с самого начала. Не прибыли на бумаге. Ежедневного живого кэша.
А заодно мы очень скоро выяснили ещё одну вещь, о которой в Советском Союзе до сих пор толком никто не знал.
К сентябрю на рынок с той же горчицей полезли двое таких же шустрых кооператоров. И одно кафе на Сретенке, где мы стояли с самого начала, вежливо отказалось от нашей поставки: нашли на пятнадцать копеек дешевле.
Аркадий тогда взвился и предложил решить вопрос привычным ему способом — одним коротким разговором с нужными людьми.
Я его остановил.
Потому что это была лучшая новость за весь год. У нас появилась конкуренция. А значит, у нас наконец-то начиналась настоящая экономика.
Глава 6 Германия, 19:00. Америка, 14:00. Два часа до закрытия торгов.
На этот раз я набрал Джона сам.
Трубку сняли не сразу. И то, что я услышал, на биржевой разговор походило мало: рёв зала где-то на заднем плане, а поверх — тишина, перебиваемая глухими, судорожными всхлипами. Голос брокера, когда он наконец заговорил, был тихий и надломленный, будто у человека вынули позвоночник.
— Всё пропало, Игорь... Всё рухнуло. Всё, что я строил годами.
— Что именно рухнуло, Джон? — спокойно спросил я. — Говори толком.
— Я потерял всё! — сорвавшись на фальцет, выдохнул он. — Все свои сбережения! Всё, до последнего цента! Двенадцать лет работы!
— Как ты умудрился так подставиться?
В трубке шмыгнули носом.
— Я... я решил, что вы там, в своей Германии, просто ничего не понимаете в американском рынке,если продолжаете держать все на понижение — выдавил он. — Какие-то европейцы будут учить меня, брокера с Уолл-стрит, как тут торгуют! Я подумал: паникёры. Начитались газет. А утром, когда индекс просел на семь процентов, я сказал себе: вот он. Вот шанс всей моей жизни. Такой распродажи не было двадцать лет, рынок на дне, сейчас пойдёт отскок — и я поднимусь. И взял коллы. На все свои деньги, Игорь. И ещё занял под них.
— А рынок пошёл дальше вниз.
— Дальше вниз! — Он почти закричал. — Down, down, down! Он не остановился ни на минуту! Сейчас минус двенадцать, меня выбило по марже ещё час назад! Я банкрот, ты понимаешь? В сорок один год!
Я слушал его и смотрел на экран телевизора.
Там, за океаном, шёл второй акт. Диктор — тот самый, что утром бодро тараторил про «здоровую коррекцию», — уже говорил другим голосом, ниже и медленнее, как говорят на похоронах. Внизу экрана бежала строка с цифрами, которые ещё вчера показались бы опечаткой.
Камера показывала биржевой зал сверху, и это было похоже на муравейник, в который плеснули кипятком. Потом — крупный план: человек в расстёгнутой рубахе сидел прямо на полу, привалившись спиной к колонне, и смотрел в одну точку, не мигая. Мимо него ходили, его задевали ногами, а он сидел.
Потом дали улицу. Уолл-стрит перед зданием биржи была забита людьми: клерки, курьеры, просто прохожие, все стояли и молча смотрели на фасад, будто там могло что-то произойти. Полицейские лениво оттесняли зевак от проезжей части.
Дальше пошли короткие, рваные сюжеты с улиц Нью-Йорка. Ведущий новостей в студии нахмурился и наконец произнёс слово «паника» — и это было, пожалуй, первое честное слово за весь сегодняшний день. К вечеру его, словно заклинание, повторят абсолютно все аналитики и телеканалы мира.
В эфире всё чаще и чаще всплывали пугающие термины: «глубокая рецессия», «финансовый крах» и, конечно же, «двадцать девятый год». Ну да, Великая депрессия 1929 года всегда оставалась главной и самой кошмарной страшилкой для Уолл-стрит. Призраком, которым пугали не одно поколение американских брокеров. И теперь этот призрак оживал прямо на их глазах.
Земля крутилась, и волна шла за ней по кругу, не отставая ни на час.
— Джон, — я жёстко оборвал его стенания. — Ты, если не забыл, всё ещё работаешь на меня. И прямо сейчас меня интересует не твоя личная катастрофа, а мои бумаги.
В телефоне повисла пауза. Он тяжело потянул носом, силясь взять себя в руки.
— По восемьдесят пять еще никто не берёт, — неохотно выцедил он наконец. — Но по семьдесят покупатели уже есть. Много.
Он говорил сквозь зубы, и я прекрасно понимал почему. Ему было физически тошно признавать, что какой-то незнакомый мальчишка на