Дело чести - Андрей Владимирович Булычев
Отделение Горшкова заняло койки в самом дальнем углу, где было чуть тише и теплее. Южаков, забравшись на верхний ярус, первым делом вытащил из ранца свой волчий хвост. Он медленно, осторожно его разгладил, прищипнул горсть ворса и, удовлетворённо хмыкнув, нашил на егерскую шапку.
— Ну вот. А то как-то голо без него. Словно не хватает чего. Как раздетый.
— Так конечно, привыкли уже, а тут приказ опять снять, — отозвался с соседней койки Лошкарёв, который тоже уже прилаживал свой хвост на место. — Туда-сюда тыркаем. Но теперь-то всё, теперь уж сам государь дозволил. Стало быть, всё по праву.
Лыков, сидевший внизу, блаженно потянулся и, прищурившись, оглядел товарищей:
— А ведь когда в Ямбурге снимали, я думал, всё, теперь надолго попрячем. А обернулось-то вона как: времени чуть прошло. Выходит, воевали не зря. Заслужили. Теперяча уж точно не отберут.
В другом конце палаты, на нижней койке у окна, Наумка расстегнул свой заплечный ранец и извлёк с самого дна небольшой свёрток — кусок застиранной холстины, туго перетянутый бечёвкой. Внутри него лежал его собственный волчий хвост, купленный по случаю в Богемии. Он берёг его несколько месяцев, не смея нацепить без разрешения старших, и теперь, когда этот день наконец настал, его пальцы едва слушались. Горшков, проходя мимо, заметил эту неуверенность и одобрительно кивнул:
— Ну что, братцы, — сказ ведь был, что тот, кто всю кампанию прошёл, в матёрые переходит?
— Шей, шей, Наумка, — послышалось с мест. — Заслужил! Давай, не робей! Хороший егерь!
Кузька, уже закончив со своим хвостом, подошёл и молча помог товарищу выровнять знак особой полковой доблести.
— Давно бы так, — произнёс Кожухов, обходивший расположения взвода. Он задержался у их койки, оглядел обоих и скупо, одними уголками губ, улыбнулся. — Теперь все, стало быть, при знаке. Как положено. А через месяц рекрутов приведут, вот уж кого сызнова учить придётся. Вот уж где намаемся — целых восемь душ.
В дальнем конце палаты уже гремели котлами готовщики, занося их вовнутрь, и запах разварной каши пробивался даже сквозь густой дух казармы. Для людей, только что вернувшихся под родные крыши, наступали самые драгоценные часы — часы заслуженного, ничем не омрачённого покоя.
Лужин тем временем почти бежал по Дьяконовскому переулку. Он срезал путь через грязный проход и подворотни, которые знал как свои пять пальцев, и с каждым шагом сердце его колотилось всё сильнее. Перед калиткой, поправляя её и постукивая топориком, маячила знакомая фигура в старом егерском мундире.
— Авдей Никитич, ты всё в трудах, в заботах?! — воскликнул насмешливо Лужин. — В отставку вышел, а отдыхать не научился?
— Фёдор Евграфыч, ты?! Живой! — обернувшись, прогудел работающий. — Вернулся бродяга! — И раскинув руки, пошёл к Лужину.
— Эй, эй, топор-то положи! — хохотнул тот, шагнув навстречу. — Вот так у нас, значит, с топором старых друзей встречают?
— Фе-едька-а! — пробасил, стискивая в объятиях товарища, ветеран. — С возвращеньем, братец! Живой, здоровый, слава богу! Значит, пришёл в столицу полк?
— Пришёл, Никитич, — отозвался, хлопая Авдея по спине, Лужин. — Только что с плаца отпустили. Сам император благодарственное слово молвил. Роты в казармы, а я к вам. Генерал с офицерами, тоже через час будет. В доме порядок?
— А то как же! — Матвеев нагнулся, подбирая топор. — Твоя с Глашкой-то с самого утра большую уборку с постирухами затеяла. Ну а я уж на улицу, чтобы не мешать. Иди скорее, заждалась ведь Дуня с сынком. Ох и крику сейчас будет!
Фёдор толкнул тяжёлую дверь и замер в прихожей. Навстречу выходила с большим тазом стиранного белья его Авдотья. Увидев мужа, она застыла, и выпавший из рук таз с грохотом покатился по полу.
В коридор из кухни выглянула Глашка и, охнув, вытаращила глаза.
— Федя… — только и выдохнула Авдотья.
Она шагнула к нему — высокая, статная — и порывисто прижала к груди. Лужин стиснул её в ответ, замер, чувствуя, как гулко бьётся её сердце. От его Дуни пахло хлебом, дымком и чем-то родным, домашним — тем самым запахом, о котором он столько раз вспоминал на бивуаках.
— Живой, Федечка, живой, слава богу… — прошептала Авдотья, и голос её задрожал.
В этот миг с лестницы кубарем скатился Ванька и с разбегу врезался в отца, обхватив его ручонками.
— Батя! Мой батя с войны вернулся!
Лужин присел на корточки, левой рукой прижимая сына, а правой лихорадочно шаря в скинутом с плеч мешке. Извлёк оттуда голову резного коня и палку с колёсиками — ту самую игрушку, что приехала с ним из-за тридевяти земель и о которой он столько раз рассказывал товарищам у костров.
— Обещал тебе, сынок? Ну вот и получай. Боевой. Соберём, и как раз на крапиву в атаку ходить.
Мальчишка, не веря своему счастью, прижал игрушку к груди и замер — только глаза сияли. Лужин выпрямился и бережно достал из мешка второй свёрток — платок из тонкой шерсти с алыми цветами по краю. Тот самый, что он высматривал на Дерптской ярмарке, торгуясь с лифляндским купцом.
— А это тебе, Дуняша. Носи.
Она приняла платок, провела пальцами по мягкой ткани, и по лицу женщины беззвучно потекли слёзы. Фёдор, не в силах смотреть на это, отвёл взгляд и громко, чтобы перебить собственные чувства, гаркнул в сторону поварни:
— Глашка! Где самовар? Генерал скоро с господами офицерами будет! В доме чтоб всё готово было! Может, найдётся чем накормить?
— Так кто же знал-то?! Так не успею ведь настряпать! — запричитала та. — Чего делать-то, господи?! И Герасима, как назло, дома нет. Кого же в лавку послать?
— Чего надо? Сам схожу, — откликнулся стоящий за порогом Матвеев. — Говори, чего прикупить нужно? А сама охай поменьше. Печь с утра растоплена? Ну вот, давай зачинай на скорую руку, а я сейчас сбегаю, там и Герасим подойдёт.
Через пару часов из кухонного окна особняка уже веяло съестным духом. В гостиной на длинном дубовом столе расставили посуду, в углу зашумел начищенный до блеска самовар. Все находившиеся внутри выскочили наружу встречать подкатившую к воротам пролётку. Генерал, а за ним Гусев, Хлебников и Рогозин выбрались наружу, с