Отступление - Константин Градов

Из этого перечня и стал складываться порядок.

Я разбил участок на части и каждой части назвал два места, куда сходиться, если разорвёт. Не одно — два. Первое — поближе, за второй линией; второе — подальше, за той лощиной, что крыта от глаза. Первые места я выбирал не самые безопасные, а самые близкие и видные: до безопасных под первым нажимом ещё надо было дожить.

Называл не по номерам — по приметам, которые всякий видит и в дыму не спутает. Правому крылу первое место — три дуба, второе — брод напротив красной крыши. Левому первое — кирпичная рига, второе — груша на бугре. Пулемётам Зотова — своя пара. Раненым — своя, отдельная, чтоб не сгонять их туда, где сойдутся стрелки.

— Гляди, — втолковывал я Зотову с Фоминым да старшим унтерам, — первое место занято, накрыто, немец на нём — не стойте, не ждите, идёте на второе. Приказа не ждать. Первое под огнём — второе вам вместо приказа.

— А как первое цело? — спросил Фомин.

— Цело — сходитесь на первом. Второе — на самый худой случай. Их два не для красоты. Их два затем, что одно у тебя завтра отнимут.

Ключевым унтерам — тем, на ком в разрыве всё и повиснет, — я дал сверх слов ещё и бумагу. Не карту, не приказ — полоску. Оторвал от полевой книжки узкие ленты, и на каждой Михеев вывел химическим карандашом кратко и грубо: приметы да две стрелки — куда с этого места первым путём, куда запасным. Полоску эту велел держать при себе — за обшлаг, в книжку, в шапку, куда ловчей; в бою в неё, может, и не глянешь, а перед боем прочтёшь лишний раз — оно в голове и уляжется.

— Это что ж, — сказал Фомин, разглядывая свою полоску на свет, — навроде как в дорогу собираемся?

Тут я едва не сказал лишнего. Едва не сказал: да, в дорогу. Назад. Скоро.

Но этого я не знал. Чутьё выдавать за знание значило бы солгать своим, а хуже того — самому поверить в свою ложь. И я сказал то, что было правдой без всякого чутья:

— В дорогу не собираемся, Фомин. А что за рекой не австрияк теперь, а германец — это ты сам видел, кого ночью приволокли. Немец — не австрияк. Немец, ежели ударит, ударит крепко, и связь у нас в первом же серьёзном деле проживёт недолго — телефон рвётся о всякую подводу, ты и без меня знаешь. Так вот чтоб, когда провод замолчит, тебе не стоять дурак дураком в ожидании приказа, которого некому донести, — на этот случай тебе и полоска. Не пужайся её. Пужаться надо, когда её нет.

Фомин полоску спрятал за обшлаг и больше вопросов не задавал.

Роте про баварца я сказал прямо, без страху и без прикрас: сменился, мол, за рекой сосед, был австриец — стал немец, а немец воюет злее, стало быть, и нам подобраться. Сказал буднично, тем же голосом, каким говорят про смену погоды, чтоб не пошёл по окопам тот шёпоток, от которого рота слепнет раньше первого выстрела. Люди приняли спокойно. Сорока, тот даже нашёл, чем утешить:

— Немец так немец, — сказал он, набивая трубку. — Он, братцы, хучь и злее, да аккуратнее. С им хоть знаешь, чего ждать: по часам воюет. А то с австрияком — тьфу, тоска, ни войны, ни мира, спишь и не знаешь, к чему.

— Договоришься ты у меня, Сорока, — сказал я. — Ждать он себя не заставит.

— Так я разве против, вашбродие. Я за то, чтоб не скучно. — И пыхнул трубкой с таким видом, будто это он германца сюда для роты и выписал.

Я усмехнулся и не стал ему мешать.

* * *

К последней ночи было сделано всё, что я умел сделать.

Связки стояли на местах, старшие знали своё. У каждой части — два места сбора, названные и заученные; у ключевых унтеров — полоски за обшлагом. Раненым — своя дорога. Аварийного запаса развезти по местам я толком не успел — того довелось хлебнуть уже после, — но патроны и ленты Зотов разложил не в одну кучу, а по площадкам, и на второе место снёс небольшой запас загодя. Связь я проверил сам, в ночь, обойдя участок из конца в конец: телефон до батальона добивал сквозь треск, дублёр. Пулемёты стояли на своих площадках и на запасных; Прошка со вторым расчётом — на левом крыле, Зотов с первым — на правом. Проволоку, какая была, довязали. Больше сделать было нечего — ни рук, ни пуда лишнего.

Я обошёл всё и остановился на тыльном отвале, там же, где стоял неделю назад, когда намечал на поле две приметы. Я перевёл дух и подумал, что, кажется, сделал всё, что можно сделать за неделю двумя руками и тринадцатью пудами проволоки. Мало. Но всё.

Небо на востоке, за нашей спиной, стало сереть. Впереди, за рекой, было тихо и черно; ветряк не двигался. Одиночная пушка молчала — она своё отработала и теперь ждала остальных.

Я стоял и слушал эту тишину, и она мне не нравилась пуще прежнего. За грядой стихли и колёса — впервые за неделю стихли начисто, будто там всё, что везли, довезли и поставили.

Я вынул часы. Половина пятого. На востоке разгоралось.

И тут за рекой ударило.

Ударило разом, всей грядой, длинным глухим раскатом, от края и до края, так что земля под сапогами дрогнула и осыпалась с бруствера струйкой песку. Небо за рекой вспыхнуло по всей черте ровной мигающей полосой, — и через миг первое накрыло перекрёсток у околицы.

Мерила — стало быть, попала.

Меня сбросило с ног. Не взрывом — самой землёй.

Я стоял на отвале, смотрел, как накрывает перекрёсток. Земля пошла подо мной, как палуба. Я сел. Схватился — а не за что. Повело вниз по отвалу, с осыпью, с песком. Скатился в ход. Ударился боком. Остался лежать. Стоять было нельзя.

Считал. Так выучили: покуда считаешь, ты ещё соображаешь.