Сталь и хлопок - Руслан Мухич

— Раз, — сказал Тео.

Кроуфорд качнулся. Едва заметно, всего на дюйм: бурбон, слишком быстрая ходьба, ночной воздух. Но я увидел это, потому что смотрел на его пистолет, и увидел, как ствол, поднятый на уровень груди Дюваля, пошёл вбок. Вправо, дальше, дальше. Туда, где на краю пустыря, всего в шаге от тростей, стоял и ничего не подозревал невысокий врач с саквояжем.

— Два.

Аналитик во мне произвёл расчёт быстрее, чем я успел бы его записать: траектория, дистанция, палец на спуске, у пьяного он сорвётся на счёте «три» или чуть раньше. Тело же вообще не считало. Оно рванулось само, обеими руками вцепилось в чужой чёрный рукав и дёрнуло вниз и влево, с такой силой, что мы оба повалились в мокрую траву.

— Три.

Грохот. Вспышка. Что-то свистнуло там, где секунду назад была грудь человека, стоявшего у забора, и с треском раздробило доски над нашими головами. Посыпалась щепа. Второй выстрел ударил почти следом, хлопнул и умолк: Дюваль стрелял в воздух. Наступила такая тишина, что я слышал, как кто-то в толпе сглотнул.

Я лежал на спине в мокрой траве, придавленный чужим саквояжем, и смотрел на луну. Рядом, в двух дюймах от моего лица, в заборе торчала свежая дыра с бахромой щепок, аккуратная, как след от долота, на высоте человеческого сердца.

— Вы, — произнёс над самым ухом ровный голос с лёгким акцентом, — только что спасли мне жизнь, молодой человек.

Я повернул голову. Врач лежал рядом, бледный как бумага, и смотрел на дыру в заборе, а потом на меня, и в тёмных глазах его не было ни паники, ни благодарности, только острый, живой, невероятно внимательный интерес.

— Как вы поняли? — спросил он.

— Я не понял, — честно ответил я. — Я просто дёрнул.

Он усмехнулся уголком рта и протянул мне руку.

— Тогда будем считать, что у вашего «просто» отличная интуиция. Доктор Эмиль Шульц. Лейпциг, а теперь, как видите, Саванна. Я ваш должник, юноша.

Первым опомнился полковник.

— Господи Иисусе! — взревел Гартридж, и рёв этот, вернувшийся к нему вместе с голосом, прокатился по пустырю, как обвал. — Все целы? Доктор, вы живы? Живы, я вас спрашиваю?

— Жив, полковник, — отозвался доктор Шульц из травы, не торопясь вставать. — Благодаря вашему гостю.

Дальше началась суматоха, в которой невозможно было различить, кто кого поднимает и кто на кого кричит. Тео бросил шляпу и заплясал по пустырю, что-то выкрикивая. Прайс, белый как полотно, вцепился в забор и повторял «дыра, вы видели дыру». Кто-то бегал за фонарём, кто-то уже нёс бренди. Гартридж прошёлся по всем по очереди, как ураган по деревне: досталось всем, самому Богу за то, что допустил, и особенно проклятому бурбону, который следовало бы запретить указом штата.

Потом он добрался до меня. Я как раз пытался встать, что с саквояжем доктора на груди и с дрожащими ногами удавалось плохо. Огромная ладонь ухватила меня за шиворот и поставила на ноги так легко, будто я весил как шляпа.

— Мальчик! — прогремел он, сияя, багровея и, кажется, готовый заплакать одновременно. — Генри! Ты своими руками вытащил человека из-под пули! Слышите, господа? Из-под пули! Быстрее любого из вас, а вы все здоровые бугаи, и у вас глаза были открыты! — Он потряс меня за плечи так, что клацнули зубы. — Я всегда говорил, что в тебе есть порода! Уильяму скажу лично. Нет, он сам узнает, весь город узнает!

— Полковник, — прохрипел я, — я, право, просто...

— Молчать! Герой не спорит, когда его хвалят!

Из-за спин вышел отец. Он не бросился ко мне. Он остановился на краю пятна света от фонаря и оглядел пустырь так, как оглядывал бы контору после пожара: увидел дыру в заборе, пистолет в траве, майора с мокрым лицом, Дюваля, доктора Шульца, отряхивающего саквояж. Секунды две, не больше. Собрал факты.

— Благодарю вас, Эдмунд, — сказал он полковнику ровно и сухо. Потом подошёл ко мне и, повернувшись так, что его спина закрыла нас от остальных, спросил тихо:

— Ты цел?

Всего три слова. Но тело моё, мокрое от росы и дрожащее после болезни, узнало в них всё, что скала была способна дать, и отозвалось сразу в обе стороны: вжалось в землю и потянулось навстречу. Он снял сюртук и накинул мне на плечи. Молча, будто поправлял вещь, лежавшую не на месте. Тяжёлая ладонь легла на плечо и на долю секунды сжалась. Лимит неделовых обращений на текущую неделю был исчерпан, и он это знал, но пошёл на перерасход.

Я стоял под чужим сюртуком, пахнущим табаком и лавандой, и ловил себя на постыдном, детском желании, чтобы он мной гордился. Аналитик во мне отметил, что отец полезен. Тело хотело другого. И где кончался расчёт и начиналось чувство, я вдруг перестал различать.

Тем временем на другом конце пустыря происходило нечто, чего никто не ожидал. Майор Кроуфорд стоял на том же месте, где стрелял, с опущенным пистолетом, и смотрел на дыру в заборе. Потом на доктора. Потом на свою руку. Лицо его, ещё минуту назад налитое кровью, менялось прямо на глазах: багровость сходила, как отлив, оставляя серую, растерянную, мгновенно постаревшую кожу. Бурбон слетел с него разом, будто кто-то вылил на голову ведро колодезной воды.

— Господи, — сказал он тихо. — Я же мог убить тебя, Лукас. Ни в чём не повинного человека.

Пистолет выпал из его пальцев в траву. Кроуфорд, шатаясь, сделал несколько шагов вперёд и остановился перед Дювалем, который так и стоял, опустив оружие, с лицом человека, не вполне понявшего, жив ли он.

— Лукас, — сказал майор. Голос у него сел. — Капитан Дюваль. Я был пьян, груб и несправедлив. Ты не сдавал нечисто, ты играл лучше меня, и я это знал. Я готов взять назад каждое слово, сказанное в этом доме, при любых свидетелях, какие ты назовёшь. И прошу у тебя прощения.

Дюваль долго молчал. Потом медленно, очень медленно поднял левую руку, вытер лоб и сказал, впервые за вечер без всякой вежливой холодности:

— Эйбрам, ты дурак.

— Знаю.

— Круглый, пьяный, безнадёжный дурак.

— Знаю, Лукас.

Они обнялись, неловко, хлопая друг друга по спинам с такой силой, что можно было позавидовать. Тео Бэйярд, наблюдавший за этим, шмыгнул носом и торопливо отвернулся, делая вид, что ищет шляпу. Полковник Гартридж, уже успевший подойти, смотрел на обоих сияющим, мокрым взглядом и бормотал:

— Слава Богу. Слава Богу. Шампанское. Шампанское всем!

Я стоял рядом с доктором Шульцем у продырявленного забора, и