Возвращение России - Влад Тарханов

— Здравая мысль! — кивнул головой король.

— Но, чтобы эта пропаганда имела действие, нам нужно выиграть время. Может быть, даже имитировать переговоры с Петроградом, простите, Москвой. Завтра ваш приказ будет… несколько преждевременным. Через три дня, когда во всех газетах будут кричать о зверствах русских варваров, тогда приказ не будет обсуждаться даже не самыми стойкими частями.

— Благодарю… мой генерал!

Обсуждение важнейших мероприятий по вступлению в войну с Российской империей затянулось почти до ночи.

Надо сказать, что дрейф Болгарии в сторону Австрии и Германии был процессом закономерным: аграрная страна без какой-либо промышленности, могла ли найти сбыт своей продукции в России? Как-то и логистика хромает, и там своих крестьян с избытком. А вот Центральные державы, не имея избыточных площадей под сельскохозяйственные культуры, всегда искали, откуда бы сгрести продовольствие для своих граждан, большая часть которых трудится в промышленности. В первую очередь, это касалось Германии. Тот же Александр Баттенбергский вынужденно обозначил дрейф в сторону интересов Австро-Венгрии, за что поплатился княжеским троном. Но богатые боярские болгарские роды давно ориентировались на золото Габсбургов и Гогенцоллернов.

И вот в кабинете царя остался только генерал Жеков.

— Ваше Величество! Вы знаете, что я сторонник союза с Центральными державами, но воевать с Россией… Это весьма сложный политический ход. Я не вправе оспаривать решение Вашего величества, но свое мнение не могу не высказать еще раз.

— Я ценю твою прямоту, Никола! — наедине царь мог себе позволить не церемониться. — Именно потому, что этот шаг крайне рискованный, я хочу, чтобы именно ты возглавил переговоры по выводу наших войск из Румынии и нейтралитета нашей страны по отношению к России. Твоя задача — тянуть время.

— И что тогда?

— Если я смогу продавить это решение и получить поддержку скупщины, то просто прервешь переговоры под благовидным предлогом. Если же нет — получишь телеграмму с именами Борис и Пётр. Это будет сигнал, что надо договариваться всерьез и идти русским на уступки.

— Сделаю, ваше величество!

Как я уже упоминал, Фердинанд I Болгарский был далеко неглуп. Но у каждого человека есть свои мухи. Вот и сейчас король разрешил своим усиленно жужжать. Иван Стоянов оказался единственным секретарем-болгарином царя. Его вызвали к монарху, можно сказать, на ночь глядя. Именно его Фердинанд предпочитал использовать для дурно пахнущих дел. Стоянов стоял у истоков организации секретных служб государства и сохранил свое влияние в этой чувствительной сфере, будучи приближен к телу государя.

— Ян! — король называл своего секретаря на восточногерманский манер. — я хочу, чтобы за полковником Киселёвым установили наблюдение. Может быть, он приведет нас к заговорщикам: кому-то же побежит жаловаться на меня! Но только недолго! Три-четыре дня. И потом желательно, чтобы полковник покончил с собой. Застрелился, например. А вы арестуете главного интенданта Четвертой дивизии. Не верю, чтобы там не воровали. Интенданта трибуналом к расстрелу. И запустить слух, что к воровству приложил свои руки покойник.

— Всё будет сделано, ваше величество. — более преданного человека, Фердинанд точно знал, в Болгарии ему не найти. Ну и что, что служит он царю из-за страха? Такой мотив верности более чем надежный.

Глава восьмая

В которой происходит заговор полковников и все карты сметаются со стола

Болгария. София. Лозенец

15 февраля 1918 года

Когда монархия рушится, первыми ее предают самые верные слуги. Парадокс? Ничего подобного! Обычно у тела государя находятся те, кто тонко чувствует политический момент и умеет плавно изгибаться в соответствии с волей царствующей особы. И если политический момент говорит о том, что государем недовольны все, и это недовольство вот-вот перерастет во что-то большее, нежели разговоры за обеденным столом, то у этих особ инстинкты выживания срабатывают безотказно. Как говорил 28 апреля 1945 года генерал Ганс Кребс: «Мой фюрер! Я убываю, чтобы поторопить армию Венка![1]», впрочем, оставим Венка в покое, да и немецко-австрийского ефрейтора — тем более. Вернемся к нашим софийским баранам. Иван Стоянов приказ проследить за полковником Киселёвым отдал. А о том, что среди военных зреет заговор, догадывался. И в этой всей истории его интересовала только папочка с компроматом, которая находилась в личном сейфе Фердинанда. Интересно, что уже даже в мыслях он не называл последнего царем, а так… просто Фердинанд и точка! В то время как монарх пребывал в уверенности, что псы его бдят и готовы врагов порвать на тряпки. Ага! Как раз тот случай!

Пантелей Киселев, разжалованный в полковники, мундир с генеральскими регалиями снять не успел. Решил, что и так сойдет, тем более что предписание явиться в тыловое управление болгарской армии и получить расчет, оформить все бумаги следовало самым срочным образом, о чем ему напомнил адъютант царя. Однако, Пантелей был человеком храбрым, не до безумства, но в атаки на сербов ходил, против турка поднимал солдат в атаку, пулям не кланялся, так что кланяться адъютанту королька, пороху не нюхавшему, тем более не собирался. Он поймал извозчика и направился к своему боевому товарищу, который находился в Софии на излечении. Иван Русев, командовавший 2-й пехотной дивизией, лечился от воспаления легких, которое заработал на румынском фронте. Впрочем, в последнем письме он упоминал, что лечение продвигается успешно и в скором времени надеялся вернуться в строй. Будучи на генеральской должности, он всё ещё ходил в полковниках, причиной тому была его учеба в Николаевской академии Генерального штаба в Петербурге и явная прорусская ориентация.

Иван жил в уютном, небольшой особнячке в районе Лозенец, который только перед войной начал застраиваться и еще считался пригородом столицы. Дом окружал хороший сад, беседку украшали недавно посаженные лозы винограда, еще не обвившие ее плотной сеткой. В воздухе пахло приближающейся весной. Зима пока еще отступать не собиралась, но то, что вот-вот начнется потепление — уже чувствовалось. Полковник Русев вышел встречать гостя, накинув небрежно шинель на плечи, в руке — трубка, которую он курил, потому что она еще чуть-чуть дымилась. Высокий, стройный красавец с аккуратными, щегольским образом подстриженными усами — для него эта война была четвертой, воевал с сербами, дважды с турками, сейчас схлестнулся с мамалыжниками.

— О! Кого я вижу! Пантелей! Какими судьбами ты в наших пенатах? Неужели дела на фронте так плохо, как об этом поговаривают?

Последние фразы он