Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

Ждал боли и костей поломанных, но отступиться не мог. А получил ну так, не сильно. Допрашиваемый не зверствовал. Даже как-то с жалостью приговаривал что-то.

Потом спрашивал про Игоря Васильевича. Это тоже было странно, ведь все служилый человек рассказал, обо всем донес. Но дело есть дело. Раз приказали допрашивающему испрашивать, значит надо. Под конец, изрядно помятый, но удивленный Валуев, получил мощный тычок в нос, от чего все поплыло перед глазами.

Вроде бы полили его водой, но это не точно. И в себя он пришел на лавке в полной темноте, где и пребывал. Сколько? Да кто его разберет. Тут же считать как? Да никак. Ни солнца, ни звезд. Но что-то подсказывало бойцу из Великих Лук, что не так чтобы долго он здесь валялся. Вряд ли даже половина дня прошла. Четверть суток.

Он смежил веки и попытался уснуть, кое как, насколько это возможно в его состоянии поудобнее устроившись.

Только стал дремать, как где-то снаружи донеслись шаги.

— Черт. Это же тот дьяк. — Прошептал себе под нос Валуев. — Надо бы… Надо бы…

Пока подходили, пока засов снимали, он не без усилий и боли во всем организме, умудрился сесть. Голова закружилась, заболела сильнее. Но хлюпнув носом, он поборол приступ, привалился к деревянной, прохладной стене.

Звуки открываемого засова ударили по ушам. В тишине подвала они звучали сильно. И в свете свечи предстал пред ним тот самый дьяк.

— Ну здравствуй, Степан Андреевич Валуев. — Улыбнулся он. Махнул рукой. — У двери постой. Мы тут поговорим пока.

— Как прикажете, Иван Леонтьевич. — Поклонился провожатый. В тенях было видно что это тюремщик, а не тот что вел допрос. Совсем другой профиль и голос. Значит тут охраны несколько человек.

— Здравствуй, Иван Леонтьевич. — Проговорил, морщась от боли Валуев. — С чем ты пожаловал? Никак не пойму.

— Как кости твои? Не сильно помяли? — В голосе не было насмешки, больше деловой интерес.

— Добры твои палачи. Жить буду. Так, полежу и оклемаюсь. — Он пытался отвечать ровно. Но чувство, что он совершенно не понимает какого черта здесь происходит, давило все сильнее.

Двери закрылась, и дьяк прошел. Замер по центру, уставился на заключенного.

Садиться здесь кроме лавки было некуда. Пол в углу покрыт сеном. Ведро отхожее, не мытое вероятно никогда и пахнущее премерзко. Избитый только запаха не ощущал, сломанный нос затек, забился, и дышать ему было очень тяжело. Да и не до вони было. Иных проблем много.

Свет чуть подрагивал, и пленный в его нестойких лучах пытался понять выражение лица пришедшего. Чего ему от него надобно? Убить пришел? Так на кой черт? Это палачи могли сделать, забить его до смерти. Говорить? Так чего молчит?

— Не пойму я, отчего ты сидел, сидел в лесах своих близ Великих Лук, а как… Как самозванец Игорь явился, так сразу к нам. — Дьяк буравил его взглядом. — Ну ка, подробнее давай.

— Так это… Мало нам Лисовского. — Он дернулся, ощутив покалывание в помятом боку. Казалось даже упоминание этого шляхтича ведьмака не давало покоя. — Еще и государь московский пришел. Так еще немного, и на земле вообще никого не останется. И все ляхи займут да шведы.

Дьяк вздохнул.

— Лисовский. — Он перекрестился. — Гетман наш, как никак.

— Лях он. — Процедил Валуев.

Повисла тишина.

— Ты дурак? — Наконец-то пробормотал пришедший. — Ну еще раз скажи. Тебя местный служилый народ мигом за такие слова на виселицу потянет или на кол. Я же тебе помочь хочу. Валуев. Ну ты… Орясина ты и белебеня.

— Ты слова-то…

— Поучи еще и с палачом еще раз увидишься. — Одернул несговорчивого пленника дьяк.

— Так чего пришел? Пугать? Я все сказал. И про Лисовского и про шведов. У меня и отец и дед…

— Я уже понял. Передали мне. — Оборвал его Иван Леонтьевич.

— Так чего от меня еще надо?

— Я же задал вопрос. Чем так страшен этот Игорь, что ты сюда решил мчаться? Наплевав на то, что Лисовский. — Рука дьяка дернулась и резко положил он крест поперек своей груди. Размашистый, широкий. Господь с ним милостивый. — Наплевал ты на то, что Лисовский наш гетман. А ты под него и под его людей не пошел. В лесах таился. А тут раз, и во Пскове.

— Он Великие Луки спалит к чертям. — Попытался пожать плечами Валуев, но скривился от боли. Зря. — Под Смоленском пушки есть. Может и не проломные пищали, не бомбарды. Но что-то там он у ляхов отбил. Встанет, окружит, и город мой… Вот я и здесь.

— Твой, значит.

— Так я да. Я дворянин Великолукский. И отец мой таким был, и дед.

— Ага. А еще родичи у тебя за Шуйского стояли. И… А может ты с ними — то и сговорился? Григорий Леонтьевич Валуев. Твой же родич?

— Седьмая вода на киселе. — Хмуро проговорил пленник.

Глубоко дьяк копал, хорошо подготовился, много знал. Но они с Игорем этот момент проговорили. Мало ли родни может быть у служилого человека. Смута. Порой братья родные по разные стороны войска стоят. Бывает и такое.

— Ой ли? Он же за Шуйского стоял. Тысячей командовал. И… — В слабом, танцующем свете единственной свечи, лицо дьяка все больше походило на бесовское, искореженное. Морщины углублялись, усмешка превращалась в упыриную ухмылку, а седые волосы словно покачивались на ветру. Неприятно на все это было смотреть. Не добро.

— Может и командовал.

— Ладно. Давай начистоту. — Начал дьяк.

— Так я и говорю! — Выпалил Валуев. — Лисовский мне поперек горла. Да. Не отрицаю. Псков его к себе привлек. Шведов привлек и все это… — Он махнул рукой, стукнул себе по кадыку. — Вот тут вот все, поперек горла. — Поморщился от боли, появившейся в теле от резких движений. — Вот тут вот мне вся эта Смута и иноземцы все. Но! Я не хочу, чтобы мой город, чтобы Великие Луки пожаром изошел и перебили там всех. Вот и пришел.

— И что? Думаешь войско мы пошлем? — Глаза дьяка буравили пленника.

— То вам решать. Но силенок — то у Игоря Васильевича больше чем у Лисовского. Это уж точно. Да и сам