Дмитрий Шидловский - Самозванцы

– Я знал, что ты мне не поверишь. И я знаю, что ты будешь мешать мне. Практически ты единственный, кто может по‑настоящему спутать мои планы. Поэтому я решил тебя убрать.

– Как? – Чигирев посмотрел в глаза Крапивину.

– Я сам проходил через это. Это больно только в первое мгновение. – Крапивин поднялся из кресла и достал пистолет. – Ты не умрешь. Через несколько секунд ты очнешься в одном из залов Эрмитажа. В две тысячи пятом году. Может быть, чуть позже. Может быть, тебя даже будут встречать Алексеев с Басовым. Они как‑то умеют вычислять наши перемещения. Это не будет убийством. Для нас в чужих мирах смерти нет. Мы просто возвращаемся к себе домой. Но я должен убрать тебя из этого мира, чтобы ты не мешал достижению великой цели.

Чигирев поднялся. Ствол маузера смотрел ему Вежду глаз.

– Вадим, пожалуйста, не делай этого, – попросил он. – Ты будешь потом раскаиваться.

– Я должен, – сухо отозвался Крапивин. – Ради миллионов людей, живущих здесь.

В комнате повисла гнетущая тишина. Крапивин почему‑то медлил.

– Черт знает что, – произнес он вдруг, опуская оружие. – Сотни раз… А вот теперь не могу. И ведь знаю, что надо, но не могу. Ладно, поступим по‑другому. Я передам тебя под арест. Я знаю, большинство министров Временного правительства отпустят под честное слово, и они сбегут. Черт с ними. Они – прошлое. Но ты по‑настоящему опасен. Я предупрежу, чтобы тебя не отпускали.

– Тогда лучше пристрели меня сейчас, – натянуто улыбнулся Чигирев. – Если меня не отпустят в ноябре, то потом обязательно шлепнут как заложника, когда начнется красный террор.

– Я попрошу Дзержинского, чтобы тебя не трогали. Он мировой мужик. Он поймет.

– Вряд ли. Для большевиков соображения гуманизма и верности данному слову мало что значат. Вы подчиняетесь логике и исторической целесообразности. А расстрелять бывшего товарища министра юстиции в отместку за уничтожение одного из ваших комиссаров будет логично и целесообразно.

– Тогда я скажу, что ты обладаешь важной информацией и убивать тебя нельзя… но и выпускать тоже.

– Делай как знаешь, – устало махнул рукой Чигирев. – Мне уже все равно.

– Конвой, – зычно крикнул Крапивин, – увести арестованного!

Крапивин пришел в себя. Первое, что он увидел, – это давно не беленный потолок. Комната освещалась тусклым светом керосиновой лампы, установленной на столике у изголовья. Он лежал на мягкой перине. Под его головой лежала большая подушка. Где‑то за стеной завывала вьюга. Крапивин попробовал пошевелиться, но не смог, тело отказывалось повиноваться. Он сдавленно застонал.

Сбоку скрипнула дверь, и женский голос произнес на незнакомом языке короткую фразу. Послышались Удаляющиеся шаги.

«Где я?» – спросил себя Крапивин.

Память услужливо подсказала: они ехали на фронт. За Нарвой, на какой‑то маленькой станции, машинист объявил, что уголь кончился и что станция тоже не сможет обеспечить поезд топливом. Матросы, составлявшие основную часть отряда, хотели расстрелять начальника станции, а когда Крапивин велел им разойтись по вагонам… Крапивин не помнил, что было дальше. Он помнил, как размахивал маузером, грозил расстрелом нарушителям революционной дисциплины, и на этом воспоминания обрывались.

Кто‑то подошел к Крапивину, потрогал его лоб.

– Как вы себя чувствуете? – произнес по‑русски, но с сильным акцентом уже знакомый женский голос.

– Плохо, – признался Крапивин. – Где я?

– Реквере. Это между Ревелем и Нарвой. – Женщина склонилась над Крапивиным, и тот смог рассмотреть ее. Лет сорок пять – пятьдесят. Одета в строгое платье, волосы убраны под чепец. – Вы пролежали в горячке три дня.

– Как я сюда попал?

– Сейчас придет муж и все объяснит. Вы хотите чего‑нибудь?

– Пить, если можно.

Женщина подняла голову Крапивину и поднесла к его губам стакан с водой. Крапивин сделал несколько глотков и, пока пил, успел рассмотреть маленькую, аскетически обставленную комнатку, а потом женщина мягко опустила его на подушку.

Крапивин вновь услышал шаги, и на край кровати опустился пожилой грузный мужчина, одетый в костюм‑тройку.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он, профессиональным движением ощупывая лоб Крапивина.

– Не очень. Слабость. Кто вы?

– Я здешний уездный доктор. Кондратьев Павел Осипович, к вашим услугам. С моей женой, Ане Карловной, вы уже познакомились. А вы, если я не ошибаюсь, Вадим Васильевич Крапивин, командир особого революционного отряда. Того самого, который прибыл сюда три дня назад. Так, по крайней мере, я понял из вашего мандата, который, в силу обстоятельств, был вынужден уничтожить.

– Все верно. Где мой отряд? Что со мной произошло?

– Видите ли, когда вы попробовали призвать ваших разбушевавшихся воинов к порядку, кто‑то из них выстрелил вам в спину.

– А дальше?

– Ваши люди бесчинствовали здесь еще сутки. Они захватили наш городок, и разгра… извиняюсь, экспроприировали все сколько‑нибудь ценные вещи у мирных жителей. У некоторых экспроприировали еще дочерей и жен. Правда, временно, на сутки. Потом кто‑то из ваших революционеров сообразил выслать разведку, и оказалось, что километрах в пяти находятся немцы. Я ничего не хочу сказать, но ваш отряд был, кажется, штыков в пятьсот. Немцев, которые сюда прибыли через три часа, оказалось не более роты, однако ваши ребята удирали так, словно перед ними стояла армия. Они даже не удосужились оказать противнику какое‑либо сопротивление. Кто‑то из них заявил, что немецкие солдаты все равно пролетарии и воевать с ними не надо. В Германии все равно скоро начнется своя революция, и немецкая армия вернется к себе домой. Еще они сказали, что сами они, в смысле ваш отряд, должны вернуться в Петроград и окончательно добить тамошних буржуев. С нашими, из Реквере, они разобрались. Мельника, хозяина продуктовой лавки и священника расстреляли в первые же часы. Меня с семьей пощадили. Может, предполагали, что кому‑то из них потребуется медицинская помощь.

Крапивин снова застонал. Теперь уже от стыда и ярости.

– Так, значит, здесь немцы?

– Они тоже ушли. На восток. Немецкому обер‑лейтенанту я сказал, что вы брат моей сестры, который бежал сюда от большевиков из Петрограда. Сказал, что вас подстрелили бесчинствовавшие здесь красные. Простите, но если бы я сказал что‑либо другое, ничего хорошего вас, полагаю, не ожидало бы.