Корсаков. Том 4 - Владимир Кощеев

Я кивнул, примерно догадываясь, как мыслил Виктор Павлович, и как теперь для матушки это стало откровением. Раньше ей мешало трезво оценивать из-за влияния Лопухиных. Но теперь, когда она смогла заново переосмыслить всю свою жизнь, очевидное становилось фактом.

Виктор Павлович не просто вернул матушке бывшее имущество Корсаковых. Он сделал всё, чтобы она не смогла от этого отказаться. Великий князь уже наверняка знал, что, если речь будет идти о самой Анастасии Александровне, она откажется. А если вопрос будет поставлен так, что это награда за мои действия, то Корсаковым придётся принять всё.

Он не мог помочь ей тогда, двадцать лет назад. Он же даже женился не по своей воле, а по воле главы рода. Но теперь великий князь сам был старшим Долгоруковым, сам двигал политику, решал вопросы и, по сути, был настоящим императором России.

И его предложение руки и сердца появилось не на пустом месте.

— Я не знаю, как теперь смотреть вам в глаза, — призналась матушка. — После всего, что я сделала.

— Ты ни в чём не виновата, — возразил я. — Это сделали Шереметевы и Лопухины вместе. И только они ответят за то, что случилось с нами. Я позабочусь об этом.

Утро было крайне тихим. Словно даже напольные часы оценили перемены в доме и потому тикали не так громко, как обычно.

Несколько секунд я потратил, разглядывая потолок своей комнаты. Это был первый день, когда я не потянулся к будильнику, чтобы отключить его раньше срока. Матушка вчера ушла к себе досыпать, и я пока не знал, какие решения она примет после этой ночи, но достаточно понимал, чтобы уверенно заявить: от службы меня никто не освободит, а значит, после завтрака я поеду в корпус целителей и буду работать, как положено.

Скинув одеяло, я дотянулся до будильника и накрыл его рукой прежде, чем трель разлетелась по спальне. Механизм отключился, успев только тихонько звякнуть. Я вздохнул и, потерев лицо руками, направился в ванную.

Дар делал меня значительно устойчивее, чем простецы. Но это не значило, что я могу не спать вовсе. Просто для здорового сна требовалось меньше времени. И мне его сегодня не хватило — слишком поздно мы разошлись по комнатам.

Водя бритвой по лицу, я обратил внимание на собственные глаза. Потемневшие немного от усталости, чуть глубже залёгшие. Ничего смертельного или даже вызывающего у постороннего человека ассоциации с тревогой. Но я видел, что ночь не далась легко.

Одевшись сразу в форму, я спустился на завтрак. В столовой уже всё было накрыто, матушка сидела во главе стола, и с первого взгляда могло показаться, что ничего не изменилось. Она всё так же листала отчёты корпуса, всё так же хмурила брови при этом.

— Доброе утро, матушка, — первым поздоровался я, проходя к своему месту.

Анастасия Александровна оторвалась от телефона, положила устройство экраном вниз на столешницу… И улыбнулась. Возможно, впервые за двадцать лет по-настоящему. Эта улыбка словно сошла с фотографий её молодости, когда матушка ещё была просто девицей Корсаковой и не возглавляла собственную семью.

И глядя на неё, я вдруг осознал, почему она вообще стала претенденткой на трон.

Матушка и без того была красива, я это всегда признавал. Не только потому, что был её сыном, но и как мужчина, проживший целую жизнь, прежде чем явиться на свет во второй раз. Но эта улыбка, такая живая и обжигающая своей внутренней силой, могла разить мужчин наповал штабелями.

— Утра доброго, Ванечка, — произнесла она куда мягче, чем я привык слышать. — Как спалось?

— Теперь уже прекрасно, — ответил я. — Как ты себя чувствуешь?

Она пожала плечами, и я вновь отметил, что жестов матушка стала показывать значительно больше. Раньше глава рода Корсаковых не была зажатой, скорее, собранной и всегда готовой ответить на любой удар. А теперь она распустила напряжённую пружину. Не исчезли ни двадцать прожитых под воздействием лет, ни характер, просто она позволила себе больше, чем прежде.

— Странно, — призналась матушка. — Как будто я двадцать лет прожила, глядя на собственную жизнь из-за толстого грязного стекла. А теперь его не просто протёрли, а убрали.

Я молчал, позволяя ей продолжить, и она так и сделала:

— Мне понадобится время, чтобы всё переосмыслить заново, — чуть тише проговорила Анастасия Александровна, вновь становясь не просто женщиной, а главой рода Корсаковых. — И до тех пор никому не следует знать, что воздействие было убрано. Шереметевы сейчас всё ещё на коне, и в отсутствие Долгоруковых обязательно попытаются укрепиться. Лопухины пока что будут вне игры, и главное от них мы получили — они вернули мне меня.

— Ты не хочешь мстить, — кивнул я.

— Ваня, я не дурочка, чтобы с шашкой наголо кидаться на врагов, — холодно усмехнулась она. — Высший свет так вообще не работает. Как только начинается насилие, ты уже проиграл. Потому что расплата всё равно наступит. Ни одна кровная месть не может пройти бесследно для Российской империи, а значит, мы подставим себя, если начнём глупо резать всех, кто двадцать лет держал меня под замком.

Я хмыкнул в ответ, но спорить не стал. В этот самый момент в столовую вошла Катя. Сестра уже была причёсана, накрашена и одета не в домашнее платье, а в наряд для прогулки. Ничего вызывающего, но с первого взгляда становилось ясно: сестра намерена поражать своей красотой.

— Доброе утро! — бодро поздоровалась она.

На миг лицо матушки дрогнуло, но она удержала голос. И всё же сейчас он прозвучал гораздо мягче, чем прежде. Потому что имя дочери больше не причиняло ей боль.

— Утро, Катенька, — произнесла она, и наш маленький рыжий огонёк сбилась с шага.

— Мама?

В этом вопросе было столько удивления, надежды и отчаяния маленькой девочки, которую собственная мать никогда не подпускала достаточно близко. Да, матушка никогда не показывала, что ей больно от одного имени дочери. Окружала её заботой, но между ними двумя всегда оставалась незримая преграда.

И теперь она исчезла.

— Ваня снял влияние Лопухиных? —