Калибр - Андрей Северцев

Хабаров слушал. Мишеней за валом он почти не видел: всё ушло в слух, потому что на фронте его подвёл звук — захлебнувшийся, рваный стук «максима», и тот сбой он узнал бы теперь из тысячи. Контрольная сбоила так же. Девятнадцать задержек на сотне он поймал ухом раньше, чем стрелок успевал чертыхнуться и расшевелить узел рукой: где затвор не дослал, где не заперло начисто, где повело при подаче. Хабаров считал их про себя — он знал, чем эти секунды оборачиваются там, где за них платят головой.

Опытная молчала иначе. Сто выстрелов, десять винтовок, любой затвор в любой коробке — и ни единого отказа в том узле, ради которого всё затевалось. Звук шёл ровный, без той короткой заминки, какую ухо ждёт и не находит. Хабаров стоял у рубежа, порохом несло в лицо, и впервые с Галиции в нём отпустило то, что всю войну ждало сбоя.

К рубежу понемногу стянулся народ. Подходили из ближнего цеха — кто в обеденный час, кто бросив на минуту станок, — становились поодаль, не смея ближе при генерале, и глядели. Были тут и те мастеровые, что неделю назад, при браковке, ворчали на барина и его пробку громче прочих. Теперь они молчали. Нарядчик со сборки стоял впереди, со своими двумя, и по тому, как он, не замечая, мял в руках картуз, видно было, что считает он не задержки и не рубль, а что-то своё. Кто-то сзади негромко обронил: «Гляди ты. Любой к любому». Слова прошли по кучке людей тихо, как пароль. И никто не уходил.

— Сколько вы их собирали, подпоручик? — спросил генерал, не оборачиваясь от рубежа.

— Семь ночей, ваше превосходительство. Без снятия людей с наряда. Из двадцати заготовок десять годных.

— Из двадцати — десять. — Генерал помолчал, и желчь вернулась в его голос, теперь обращённая не на завод, на самую затею. — Стало быть, половина в стружку. И семь ночей на десяток. А мне завод должен давать тысячу в день. Вы мне показали красивое, подпоручик. Показали, что можно. А как это поставить на поток, чтоб не вдвое заготовок и не руками вашего деда, — этого вы мне не показали.

— Никак нет, ваше превосходительство. Не показал. — Хабаров не отвёл глаз. — Сегодня — что можно. Поток — другая работа, и куда больше этой.

Вельяминов шагнул вперёд, и в гладком голосе его не было торжества — только спокойная, законная правота человека, наконец дождавшегося своего.

— Вот об этом, ваше превосходительство, я и докладывал. Складно у подпоручика. Но завод не партии по ночам собирает — завод гонит вал. И покуда господин подпоручик доведёт своё до потока, ежели доведёт, — фронт без винтовки. Я тридцать лет на приёмке и затей таких видел довольно. Все красивы на десяти штуках.

Генерал поглядел на одного, на другого. На столе перед ним лежали две кучи затворов — одна разобрана и заперта десять раз кряду, другая так и осталась грудой негодного к чужому. Он взял из опытной кучи один затвор, повертел в пальцах, как давеча вертел нарядчик, и Хабарову показалось, что он взвешивает на нём то же, что и нарядчик, — что-то не казённое.

— Красиво на десяти, — проговорил генерал. — А под Холмом и Люблином мне нужно на ста тысячах. — Он положил затвор. — Обоих слушал. Думать буду в управлении. — И, уже отворачиваясь, через плечо, Хабарову: — А партию вашу, подпоручик, со стола не убирайте. Пущай полковник на неё ещё поглядит. Полезно.

Он пошёл к коляске, сухой и прямой, унося с собой и приговор, и отсрочку, которых было поровну.

Вельяминов остался у стола. Долго молчал, глядя на десять собранных вразброс винтовок — на то, чего тридцать лет говорил, что нынче, под наряд, на войсковой стали уже не удержать, и что сейчас лежало перед ним, собранное руками туляка, которого он знал сорок лет. Потом поднял на Хабарова блёклые глаза, и не было в них ни гнева, ни вчерашней угрозы — было что-то холоднее и того и другого, незнакомое самому полковнику и оттого опасное.

— Семь дней просили. — Голос полковника был ровен, как всегда. — Я думал, повеситесь. А вы петлю на стол выложили да генералу показали. — Он тронул пальцем крайний затвор, выровнял его параллельно краю стола, привычно, бессознательно. — Ловкий вы человек, подпоручик. Я вас недооценил. Это, — он чуть усмехнулся, одними бледными губами, без веселья, — впредь не повторится.

Он повернулся и пошёл к воротам, прямой, безупречный, наводя на ходу порядок в том, что нынче вышло из порядка.

Хабаров остался у стола, на холодном ветру за валом, и складная победа лежала перед ним десятью затворами, что входили любой в любой. Лукич рядом сворачивал ветошь, пряча инструмент, и щурился ему вслед, в спину уходящего полковника.

— Поклониться-то он не поклонился, — заметил старик.

— Не поклонился, — согласился Хабаров.

— И генерал твой думать уехал.

— Уехал думать.

Лукич сунул надфиль за пояс, поглядел на разложенные винтовки, на пороховой дым, ещё висевший над рубежом.

— А затвор-то любой к любому лёг, — сказал он. — Это, вашбродие, со стола уже не убрать. Хоть полковник, хоть кто. Видали — значит, было.

Он закинул ветошь на плечо и пошёл к цеху. Хабаров постоял ещё, собрал отцовские часы со стола — секундная стрелка всё бежала свой круг, ровно, не зная, что отмерила нынче не десять секунд, а первый его выигранный на этом заводе срок, — и подумал, считая уже наперёд, что неделя ему дана была одна, а до ревизорского «думать буду» дней теперь не семь, и считать их он будет сам.

Считать пришлось одиннадцать дней.

Он считал их, как считал в последнее время всё, — про себя, ровно, не давая счёту сбиться в надежду. Генерал увёз «думать буду в управлении», и из этих трёх слов могло выйти что угодно: предписание, выговор, глухое молчание, перевод в дальний гарнизон считать ржавые шомпола по описи. К девятому дню Хабаров склонялся к шомполам. На одиннадцатый его позвали в заводоуправление, и по тому, как посыльный отвёл глаза, он понял только одно — решилось.

Заводоуправление стояло