Заговор - Денис Старый
Подумав о матери, я едва успел заблокировать чужую боль и нахлынувшие воспоминания.
Всё же две личности ещё не срослись окончательно, и мыслил я прежде всего как человек из будущего, а не как этот несчастный император из прошлого, которое теперь стало моим настоящим. С последним обстоятельством я почти свыкся. Да и времени на рассуждения и рефлексию совершенно не оставалось. Нужно было действовать, причём быстро, пока кто-нибудь не обнаружил в соседней комнате три мёртвых тела.
Все эти панталоны… Точнее, штаны на завязках, пуговицах спереди и ремешках по бокам. Благо Кириллов, несмотря на вполне приличный возраст, удивительно ловко справлялся со всеми элементами мундира Преображенского полка.
Не прошло и пяти минут, как я оказался полностью облачён в мундир майора. Это был самый старший по чину из троих офицеров, чьи тела мы оттащили немного в сторону и спрятали за диваном, чтобы хотя бы от входа они не бросались в глаза.
Некоторое время пришлось подождать, пока переоденутся мои слуги. Ещё неплохо было бы нормально перевязать рану на плече у Якова, но я сумел лишь поправить небрежную повязку. Ни дезинфекции, не считая вина, которое было слабым алкоголем, ни нормального перевязочного материала. Только хуже мог сделать.
Плечо его всё еще кровило, это было видно даже и на ткани, а сам он заметно побледнел. Однако жаловаться не пытался, только время от времени стискивал зубы и осторожно двигал повреждённой рукой.
Вопрос стоял не только о моей жизни, но и о судьбах этих людей. Никто ведь не простит им убийства трёх офицеров, пусть даже совершённого по приказу государя. Да и разве можно оставлять подобных свидетелей? В другой реальности их, кажется, сохранили в живых. Вроде бы, да. Но всю оставшуюся жизнь они молчали о случившемся. Здесь же обстоятельства изменились настолько, что рассчитывать на прежний исход было бы глупостью.
За пределами комнаты отчётливых звуков пока не слышалось. Но было понятно, что там кто-то есть — некто, оставленный тремя офицерами сторожить их покой.
Где-то далеко гудели сотни, а возможно, и тысячи глоток. Наверняка происходило что-то чрезвычайно важное. Как бы мой сыночек уже не вступал на престол! Но непосредственно возле наших покоев сохранялась относительная тишина, и это обстоятельство играло нам на руку.
— Всё поняли? — спросил я Степана и Якова, внимательно посмотрев на обоих.
— Всё мы поняли, батюшка, — ответил Степан, покачав головой. — Как есть всё разумно. Сладилось бы ещё…
— Отставить сомнения! — жёстко оборвал я его, поправляя воротник мундира. — Расслабьтесь, не будьте такими зажатыми. Коли станете пристально на каждого смотреть или бояться начнёте, вмиг найдутся те, кто на вас глазеть будет. А это нам совершенно ни к чему. Только с уверенностью в своей правоте можно пройти.
Оба моих соратника перекрестились. Я тоже решил обратиться за милостью к Богу и осенил себя крестным знамением. После чего решительно открыл дверь, чуть выше натянул шарф, словно мне холодно, хотя на самом деле хотел скрыть нос и нижнюю часть лица, и первым вышел из комнаты. Следом двигались Яков и Степан, поддерживая под руки совершенно и добровольно пьяного Платона Зубова. Не скажу, чтобы последний особенно походил на офицера, но выбирать не приходилось.
— Ваше высокоблагородие! — окликнул нас один из троих офицеров младших чинов, находившихся почти у самого выхода.
Все трое немедленно поднялись. Судя по знакам различия, ни один не был старше подпоручика. Трезвые, собранные, готовые действовать. В отличие от тех трёх покойников, что остались за диваном, эти представляли настоящую опасность.
— Господа, вы кто такие? — спросил старший из них, делая шаг навстречу.
Эти, понятное дело, знали своих офицеров, именно они охраняли покои, не позволяя посторонним проникнуть туда, где их начальники решили после трудов предаться праздности. Стоило кому-нибудь потребовать объяснений подробнее, попросить снять шарф или хотя бы заглянуть в комнату, и всё могло закончиться прямо здесь.
— Мы спустились в покои государя по тайному ходу, — произнёс я, добавив голосу немного хрипотцы. — Генерал-адъютант Зубов несколько утомился. Изволил выпивать с вашими господами. Они также пожелали немного отдохнуть, а потому не советую нарушать их покой.
— Вы в мундире майора, сударь… я не знаю вас, — сказал подпоручик. — Не соблаговолите снять платок с лика вашего?
Сейчас же… И всю конспирацию тем самым разрушить. Напор, показать всем видом, что право имею. Это работало в будущем, это должно сработать и сейчас.
— Вы не узнаете генерал-адъютанта? Как вы смеете? — изображал я гнев.
— Я вас…
— А я — вас… спрашиваю! Как смеете? Али нынче не разумеете, какое время вернулось? Матушки Императрицы, царствие ей Небесного. Не сметь!
Я старался говорить резко и решительно, словно сама необходимость объясняться перед какими-то младшими офицерами была мне неприятна. Один из них внимательно посмотрел на Платошку. Тот что-то бессвязно бормотал себе под нос, повиснув на руках Степана и Якова, и, кажется, уже совершенно не понимал, где и с кем находится.
— Признал, господин майор! — поспешно произнёс офицер. — Генерал-адъютанта Зубова признал. Прошу простить меня! Надеюсь, ничем вас не обидел, равно как и господина Зубова! Но мундир… мы с вами с одного полка.
— Вы удивитесь, какие изменения уже начались, да вы и сами теперь не менее чем капитан. Чины раздают всем. Кто был майором, и генералами стали, — сказал я и видел, как заблестели глаза у подпоручика.
— Вы должны пойти. Граф Пален ждет, не будете же вы задерживать нас? Иначе вместо чина…
— Да! Да! Прошу простить. И…
— Я забуду это недоразумение, — сказал я.
— Благодарю, — искренне сказал подпоручик.
Двое других и вовсе отвернулись, стараясь сделаться незаметными. Знают, гады, что произошло! И теперь вполне обоснованно предполагают, что Зубовы вновь войдут в силу, а Платон Александрович снова может оказаться всесильным фаворитом. Зачем же ссориться с человеком, способным одним словом погубить карьеру?
Нет, это не офицеры, а какие-то кожаные мешки, наряженные в мундиры. Никакого достоинства, никакой чести, одно пресмыкательство! Да ладно бы перед настоящим полководцем или заслуженным генералом. Но ведь перед этим пьянчугой, которому единственным воинским подвигом можно записать умение опустошать бутылки!
Впрочем, сокрушаться я не стал. Лишь коротко кивнул, благодаря Бога за то, что первую опасность мы миновали. Позади послышался облегчённый вздох. Я же продолжал переть вперёд, словно таран. Даже немного наклонился, наверняка напоминая