Старшина. Том 1 - Павел Смолин

Климов прищурился и пожалел об отсутствии бинокля.

— Мишка. Ты глазастый. Что там?

Долгов смотрел долго, приоткрыв рот.

— Мотоциклы, товарищ старшина. Впереди. Штук пять. Потом что-то большое. С колёсами спереди и гусеницами сзади. Три. Нет, четыре. Потом машины. Много.

Полугусеничные бронетранспортёры. Похоже, двести пятьдесят первые, отметил Климов про себя. Из той же книжки, что и чешские танки. Книжки, оказывается, врали меньше, чем он думал. Пехоту с этого расстояния не разглядеть.

— Быстро идут?

Долгов подумал.

— Не быстро. Как лошадь рысью.

Километров пятнадцать-двадцать в час. До развилки им оставалось около трёх километров по дороге. Минут десять-пятнадцать, если не остановятся. Рота выйдет туда около полуночи, а немцы могут занять развилку ещё засветло. Выставят охранение — и всё. Перекрёсток посреди чистого поля, лучше места не придумаешь.

Климов вдруг очень ясно увидел, как всё будет: колонна в темноте выходит на большак, рота растянута, повозки, раненые, Буров с лошадью. Тишина. Потом ракета. Четыре бронетранспортёра с пулемётами из темноты, в упор.

Климов отогнал картинку.

— Уходим.

Обратно Климов гнал на третьей передаче. По деревне проскочил, не сбавляя. На лесной дороге мотоцикл подбрасывало так, что Долгов держался за борт коляски обеими руками и молчал. Ветки хлестали по каскам.

Громов стоял у поваленной сосны. Рота уже строилась.

— Сорок минут, — сказал Громов, глядя на часы. — Ну?

— К развилке уже должны подойти немцы. Мотоциклисты и четыре бронетранспортёра. Когда мы их заметили, до неё оставалось километра три. Идут с севера по большаку. За ними машины.

— Сами видели?

— Колонну видели оба. Бронетранспортёры Долгов разглядел. Я только силуэты.

Громов развернул карту. Смотрел недолго.

— Развилку обходим, — решил он. — Вот здесь, по лесу, есть просека. Выходит на большак километрах в трёх южнее. По просеке и без повозок тяжело. С повозками ещё тяжелее. Но пройдём.

— Пройдём, — согласился Климов.

— Чижов! — Громов поднял голову. — К комбату. Бегом. К развилке подходит немецкая колонна, с бронёй. Пятая обходит лесом, через просеку. Пусть батальон тоже не выходит на развилку.

Чижов исчез в соснах. Громов поправил воротник.

— Рота, за мной. Без разговоров. Курить запрещаю.

* * *

Шли всю ночь.

Просека заросла молодым березняком по пояс. Повозки цеплялись колёсами за пни, лошади храпели. Буров вёл свою гнедую под уздцы и всю дорогу тихо и ласково что-то ей говорил. Климов не разбирал слов. Похоже, лошадь разбирала.

Мотоцикл толкали вчетвером. По просеке он не шёл, проваливался в мох. Шилов толкал и ругался шёпотом.

— Товарищ старшина. Может, бросим его, а? Немцам на радость.

— Не бросим.

— Он же нас всех угробит. Мы на нём грыжу наживём.

— Наживёшь грыжу — Зорина тебя к хирургу отправит.

— Кто такая Зорина?

— Заработаешь грыжу — познакомишься.

Около полуночи, когда просека вышла к оврагу, с севера донеслась стрельба. Далёкая, частая. Пулемёты. Потом взрывы, глухо, один за другим. Над лесом, километрах в трёх, поднялось зарево.

Рота остановилась, не дожидаясь команды. Все смотрели в ту сторону.

Похоже, горело на развилке. Если так, кто-то там всё-таки вышел на большак. Обоз соседнего полка или отставшие — Климов не знал. За деревьями ничего не разглядеть.

— Пошли, — негромко скомандовал Громов. — Не стоять.

Рота пошла дальше.

Климов шёл в хвосте колонны и смотрел, кто отстаёт. Отставали почти все. Громов велел делать через каждый час по десять минут привала. Климов следил, чтобы на остановках подтягивались отставшие. На привале люди падали там, где стояли, и засыпали раньше, чем касались земли. Климов шёл вдоль лежащих и заставлял тех, кто жаловался на ноги, проверить портянки.

— Разуйся. Перемотай. Сухой стороной к пятке.

— Товарищ старшина, мне бы так полежать…

— Сотрёшь ногу — дальше не пойдёшь. Дальше не пойдёшь — останешься. Перемотай.

Перематывали. Ругались, но перематывали. Кто-то пустил по цепи, что старшина знает какой-то особый способ мотать портянки, от которого ноги вообще не устают. Кулагин уже к рассвету сочинил историю, что этот способ старшина подсмотрел у пленного японского генерала на Халхин-Голе. Генерал ходил пешком от Монголии до Читы и ни разу не стёр ноги.

— Брешешь, — фыркнул Жук.

— Сам видел, — заявил Кулагин.

— Ты? На Халхин-Голе?

— Ну не сам. Мне рассказывал парикмахер, который брил того генерала.

Жук вздохнул так, что вздох услышала вся колонна.

Рука у Климова горела. К рассвету бинт присох и тянул кожу. Климов не трогал. Трогать было некогда.

* * *

Санитарная повозка батальона нагнала роту на рассвете, у опушки, когда до Волмы оставалось километров пять. Она шла следом за ротным обозом и отстала на просеке. С ней шли ходячие раненые и Зорина.

Анна Сергеевна шла пешком рядом с повозкой третью ночь подряд. Ноги давно перестали болеть и просто гудели. За ночь умер один из третьей роты. Сидорчук из пятой, раненный в живот, лежал на повозке живой, с серым лицом. Шансов она ему давала половину. Половина на войне и с такой раной — это много.

На опушке пятая рота повалилась в траву отдыхать. Зорина прошла вдоль лежащих. Смотрела на ноги, на повязки, на лица. Ходила быстро и молча, как привыкла в районной больнице. Не спрашивала, как дела — видела сама.

Старшина пятой роты сидел под сосной и разговаривал с сержантом, у которого была обожжена щека. Вернее, говорил старшина. Сержант слушал и курил, глядя в сторону.

Климов. Сутки назад привёз раненого на трофейном мотоцикле и сидел на её крыльце, пока она смотрела ему ухо. Терпеливо сидел. Старшины так не сидят. Старшины, которых она видела за неделю войны, отмахивались, ворчали, говорили «некогда, доктор» и уходили. Этот сел, когда велели, и отвечал на вопросы.

Зорина остановилась неподалёку и посмотрела на него внимательнее.

Левую руку старшина держал как-то бережно. Не прижимал к себе, но и не давал ей ничего касаться. Рукав на предплечье потемнел и задубел. Пот так рукав не красит.

— Старшина, — позвала она.

Старшина поднял голову.

— Товарищ военфельдшер.

— Рукав закатайте.

Старшина помедлил. Совсем чуть-чуть. Но она заметила.

— Ерунда, товарищ военфельдшер. Царапина.

— Тем более закатайте. Если ерунда, мне на неё тридцать секунд.

Сержант