Сталинград - Константин Градов

мелкую работу, какую делают на ощупь, не глядя, пальцами. И пальцы на секунду не взяли. Контровочная проволока, тонкая, привычная, не далась: пальцы сошлись на ней и не сжали, будто рука на миг забыла, что держит. Он замер. Не вскрикнул, не выругался, не уронил — просто замер, глядя на свою руку так, как глядят на чужую. Потом взял проволоку второй раз, и второй раз она далась, и он законтрил гайку как надо, без задёра.

Я ничего не сказал. Лезть с заботой к старшине — всё равно что лезть с заботой к Морозову после Тихонова. Прокопенко сам сказал — не мне, а гайке, которую только что законтрил:

— Металл тоже устаёт. Дюраль не вечный: гнёшь его, латаешь, греешь — он держит, держит, а потом по нему трещина там, где раньше держало. — Он провёл пальцем по краю заплаты. — Вовремя смотреть надо. Пока трещина мелкая.

* * *

Старшина Прокопенко был механиком Соколова дольше, чем Соколов был его командиром.

Он встал за его машину осенью сорок первого и с тех пор не отдавал её никому — ни ту, что была до этой, ни эту, нынешнюю, двухместную, которую сам же помогал резать под заднюю кабину в августе, в дивизионных мастерских. Машины менялись; он оставался. Лётчик приводил машину битой — он чинил; лётчик уводил снова — он ждал. Так оно шло год, и за этот год семёрка не осталась на земле по его вине ни разу.

Себя на войне он не считал. Война была наверху — там, в дыму, под трассами, где капитан. Его дело было внизу: чтоб машина ушла к четырём и вернулась, а вернулась битой — чтоб ушла снова. Дело одно, маленькое, и он держал его так, как держат единственное, что у тебя есть.

А теперь руки. Он смотрел на свою правую ладонь — старую, в порезах и въевшемся намертво масле, знакомую, как собственное имя, — и не узнавал её. Про дюраль он капитану сказал. Про себя не сказал ничего: сказать было некому, да и незачем, пока семёрка уходила к четырём.

Он унял ладонь об колено, сжал её в кулак и разжал — проверил, держит ли, — и встал: впереди была вся ночь, а машин — шесть.

* * *

Ночь на стоянках шла своим счётом — не людьми, а машинами и тем, что в машины идёт.

У оружейников считали ленту. Не «сколько подвесить» — «на сколько хватит». Город съедал ВЯ вдвое против степи: бьёшь короткими, прицельно, заходов много. Заднюю Ковальчука кормили из того же скудного запаса — крупнокалиберную ленту привозили реже всего. На три вылета по полку. На два. Дальше — как привезут.

Привозили реже, чем тратили. Снаряжённых коробов к утру выходило меньше, чем просили борта; делили так: ведущим — полный, ведомым — сколько осталось. На второй вылет уже не хватало, и все это знали.

Баллоны со сжатым воздухом катили к капонирам. Один травил. Всё тот же, который день. Нового не дали. Его поджимали каждый вечер и ждали утра, когда он не даст давления и машина не запустится.

Масло грели на печах. Заплаты резали из того, что снимали со списанных бортов: нового дюраля не было. Латали машины машинами — снимали с мёртвых, ставили на живых, и каждая живая несла кусок какой-нибудь мёртвой.

Степь брала раз и отпускала. Город брал помалу и не отпускал. К середине сентября это считалось уже не в потерях — в том, что нечем латать, нечем заряжать, нечем менять. Готовность на утро у меня выходила шесть бортов — на поджатом баллоне, на снятой со списанного заплате, на ленте, которой на два вылета.

* * *

К двум ночи Прокопенко закончил семёрку и сел.

Сел не отдохнуть — он не отдыхал, я за год не видел, чтоб он сидел без дела, — а проверить при свете мелкую деталь, что-то в приёмнике турели, что просил посмотреть Ковальчук. Сел на ящик, поднёс деталь к лампе, и его руки между делом лежали на коленях и подрагивали. Не сильно, чуть — как у человека, который держал инструмент шестнадцать часов кряду.

Я стоял у крыла и не подходил. Смотрел, как он унимает руки сам, об колено, прижав ладони, пока не уймутся, и снова берёт деталь. Он поднёс приёмник к самому свету, повернул так и эдак и нашёл то, что искал: заусенец на направляющей, по которому звено и цепляло на подаче. Снял его надфилем — мелкими движениями, по одному, проверяя ногтем после каждого, гладко ли. На этой работе руки слушались: дрожь уходила, когда они делали, и возвращалась, когда лежали без дела на коленях.

Я видел это и молчал. За год я научился читать его по рукам вернее, чем по лицу, — руки у Прокопенко всегда говорили раньше рта. Сейчас они говорили дрожью, которую он унимал об колено, и снова дрожью. Но деталь в них шла на лад, заусенец сходил под надфилем, звено теперь пойдёт без задёра, — и пока шла, я стоял и не мешал.

Этот старшина вёл мою машину с первой моей войны до этой: чинил после каждого боя, прогревал в три тридцать, снимал чехол с турели, считал заплаты. Всю войну, что я отлетал, он стоял у меня за спиной на земле — как Ковальчук теперь в воздухе. Я привык, что Прокопенко есть; привык не думать об этом, как не думаешь о земле под ногами. А он сидел сейчас на ящике, унимал руки об колено, и я впервые за год увидел не старшину при машине, а человека, у которого тоже есть свой ресурс — как у баллона, как у дюраля, — и счёт ему пошёл.

— Складка у вас глубже стала, Григорий Тихонович, — сказал я наконец: молчать дольше было нельзя, а в душу лезть нельзя тоже, и я зашёл с того края, с какого можно, — с лица, не с рук.

— Стала, — согласился он, не отрывая глаз от детали. — Город. — И, помолчав: — Ничего. Дотяну, докуда надо. Машину утром дам.

Он не стал жаловаться и не стал объяснять. «Дотяну, докуда надо» — это всё, что он сказал о себе за ночь. Я не стал ни возражать, ни утешать.

— Дашь машину к четырём — большего не прошу, — сказал я. — Остальное спи, хоть час.

— Усну, как дам.