Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

На кухонном столе лежала телеграмма. Судя по штампу, её приняли в Хабаровске в тот самый день, когда наш самолёт уходил на Франкфурт. То есть я физически не мог её увидеть.

«ВЫЛЕТАЮ МОСКВУ ТЧК ПЕРЕВЕЛАСЬ ЗАОЧНО ТЧК НЕ ОРИ ТЧК ЛЕНА»

Я перечитал её дважды. «Не ори». В этих двух словах была вся Ленка целиком.

В комнате, в скупом сером свете осеннего рассвета, на диване разметалась густая волна угольно-чёрных волос. Она спала, подтянув колени и завернувшись в плед. Рядом на полу стояли две сумки — так и не разобранные.

Улыбка сама расползлась по моему лицу.

И вся эта тяжесть последних недель — биржа, перелёты, серый московский сплин, адреналиновое похмелье и накатившая было тоска — просто выключилась. Ушла, как будто её и не было.

Я осторожно присел на край дивана и обнял её за плечи.

Ленка зашевелилась, сладко потянулась и, не открывая глаз, уткнулась носом мне в плечо.

— М-м-м... Пахомов, — пробормотала она сонным, хрипловатым голосом. — Учти сразу. Если ты в ближайшее время не найдёшь себе нормальную работу, мы с тобой тут помрём с голоду. Я на заочное перевелась, а работу пока не нашла.

Я тихо рассмеялся и прижал её крепче.

Если бы она только знала, что у голодающего Пахомова прямо сейчас на руках столько, что можно выкупить эту улицу вместе с домами.

— Спокойно, Маша, я Дубровский, — сказал я, целуя её в макушку. — Какое ещё заочное? Пойдёшь на нормальное очное, здесь, в Москве. Переведём без всяких проблем. А работа... с работой, Лен, я всё решу. Поверь. Голодать нам с тобой точно не придётся.

За окном трёхэтажного дома в Подмосковье тихо шумел сосновый бор. Пахло влажной хвоей и уходящим летом. В доме стояла тишина — та самая, что поселилась здесь три года назад и с тех пор так и не выветрилась, сколько дверей и окон ни открывай.

Тишина ведь бывает разная. Бывает такая, когда в доме просто никого нет. А бывает такая, когда в доме кого-то нет.

Девяносто пятый завязал мою жизнь в мёртвый узел. Такие не развязываются. Их только режут — вместе с тем, на чём они завязаны.

Тогда, в середине девяностых, Москва была полем боя без линии фронта. Машины взрывались во дворах жилых домов, у подъездов стреляли в спину, а вечерние новости мало отличались от сводок из зоны боевых действий. Горели все подряд: банкиры, коммерсанты, авторитеты, депутаты. Я знал полтора десятка людей, которые не дожили до девяносто шестого. Половину из них хоронили в закрытых гробах.

Тот «мерседес» предназначался мне.

Целью был Пахомов — тот самый, что поднялся на пустом месте, сколотил состояние из воздуха и по дороге перешёл дорогу слишком многим серьёзным людям новой России. Я всё просчитал. Охрану, маршруты, сменные машины, время выезда. Всё, кроме одной мелочи.

В то утро я задержался на переговорах. А Лене понадобилось срочно забрать какие-то вещи, и она взяла мои ключи. Просто взяла со стола мои ключи, потому что её машина стояла в сервисе. Так буднично, что я даже не помню, говорила она мне об этом или нет.

Рвануло на спуске к набережной. В девять двадцать утра.

Я приехал через сорок минут. Меня не пустили ближе оцепления, и правильно сделали. Я стоял за спинами омоновцев, смотрел на чёрное пятно на асфальте и на её туфлю, отлетевшую к бордюру, — одну, светлую, совершенно целую, — и всё думал какую-то тупую, назойливую мысль: она же в этих туфлях натирала. Она жаловалась, что они жмут. Зачем она их надела.

Мать потом, когда меня выхаживали и не оставляли одного ни на час, тихо сказала: «Игорь, Лена всю жизнь была твоим ангелом. Она тебя берегла — вот и сейчас сберегла. Своей жизнью за твою».

Она думала, что утешает.

А я с тех пор живу с этим каждый божий день. С тем, что моя женщина легла в землю вместо меня. Что она умерла за то, что натворил я. Что бомбу собрали под мой вес, мою машину, мою жизнь — а получила её она, потому что опаздывала и взяла со стола не свои ключи.

Три года прошло. Я думал, будет легче.

Не легче. Просто привыкаешь дышать с этим внутри, как привыкают к осколку под сердцем, который нельзя вынуть.

Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью от того, что рука сама тянется на её сторону кровати. Три года — а рука всё ещё не знает.

И единственное, ради чего я вообще встаю по утрам, стояло сейчас передо мной посреди гостиной — насупившись и скрестив руки на груди.

Алиса. Наша с Леной дочь.

Ей было девять, и с каждым месяцем в ней всё яснее проступала мать. На диване стояли два собранных чемодана: через пару часов водитель повезёт её к бабушке, а оттуда они летят отдыхать в Корею. Подальше от этой страны, которая как раз в эти дни в очередной раз рушилась и снова, привычно, кидала всех, кто ей верил.

Семнадцатого августа правительство объявит дефолт и отпустит рубль. За три недели он полетит вниз втрое. Люди, которые всю жизнь копили на квартиру, обнаружат что скопили на холодильник. Банки закроются вкладчики будут стоять перед запертыми дверями, а по телевизору бодрые люди в хороших костюмах объясняли им, что ситуация под контролем.

Я знал об этом заранее. Разумеется, знал.

Особенно противно чувствовать себя прозорливым, когда вокруг тебя всё летит к чертям.

— Пап, я не хочу к бабушке, — тихо, но твёрдо сказала Алиса.

Я вздохнул, опустился перед ней на одно колено и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривая — щёку свело.

— Я тоже не хочу, чтобы ты уезжала, Лисёнок. Честное слово. Но бабушка соскучилась, ждёт тебя. А оттуда сразу на море, в Корею. Там знаешь как интересно? Другие люди, океан, аттракционы...

Алиса посмотрела на меня своими огромными тёмными глазами. И слегка наклонила голову набок. Чуть-чуть, на пару сантиметров.

У меня перехватило дыхание.

Ленка. Точно так же, до миллиметра, наклоняла голову Ленка, когда сомневалась в моих словах или собиралась сказать что-нибудь дерзкое. Девять лет прошло с её рождения, три года как её матери нет на свете, а движение осталось. Живёт себе дальше в другом человеке, и никто ему этому не учил.