Крот Курской дуги - Денис Громов

Тонкая тёмная нитка. Поперёк моей полосы.

Натянутая между двумя травяными кочками, низко, в ладонь от земли. Ровно там, где надо переставить ногу, обходя изгиб на двадцать втором метре.

Ровно по моим меткам.

Кто-то прошёл по проходу, который я сделал, — и поставил на выходе.

Ракета догорала.

Две секунды — и станет темно, и Дёмин пойдёт.

Крикнуть было нельзя: до немцев шестьдесят метров.

Я подобрал колени и пополз.

Ракета догорела.

Я успел заметить главное — куда уходят концы нитки и где стоит первый разведчик. И в этот момент свет умер, и мир схлопнулся в чёрное и плоское.

Считать было некогда.

Я пополз.

Не пошёл, не побежал — пополз, причем так, как не делал никогда в жизни: отталкиваясь коленями и локтями, скребя носками ботинок, по своей же полосе, по своим же меткам, которых не видел, но помнил наизусть.

Двадцать два метра. Изгиб на двадцать втором. До изгиба — прямо. Там чисто, там я два часа назад положил каждую ладонь и вымерил каждую пядь.

Я нарушал единственное правило, которому собирался учить всех вокруг и понимал это каждым метром, и всё равно полз.

— Стой! — выдохнул я в темноту. — Стой, стой, стой!

Впереди зашуршало и замерло.

— Ты чего? — прошипел кто-то незнакомым голосом. — Ты чего орёшь, оглашенный? Немца привлечёшь!

— Дёмин! — сбивая дыхание, назвал я фамилию разведчика.

— Тут я, — голос был низкий и совершенно спокойный, и это спокойствие мне сразу понравилось. — Чего у тебя?

— Не двигайся. Никто не двигается. Все стоят где стоят и не переступают.

Я дополз и ткнулся головой в чей-то сапог.

Сапог был мокрый и вонял болотом.

— Ну? — Дёмин присел рядом на корточки, и я услышал, как у него хрустнули колени.

— Нитка, — произнес я, тяжело дыша.

— Где?

— Перед тобой. Полтора шага. Ты уже ногу занёс, — ответил я и сделал глубокий вдох.

Он замолчал.

Потом очень медленно, не поднимаясь, отвёл ногу назад и поставил её точно туда, откуда снял.

— Не было её, — овтетил он.

— Не было, — подтвердил я слова разведчика.

— Мы тут два часа как шли. Вот прям тут, вот этими вот ногами, — ответил Дёмин удивленно.

— Знаю. Я вёл.

Позади зашевелились. Кто-то из разведчиков выругался сквозь зубы. Длинно и без единого повторения. Я даже позавидовал складности такой речи. Пленный вдруг задёргался и замычал в кляп. Его прижали к земле молча, очень умело и без единого лишнего движения.

Я лёг на живот и подполз к нитке.

Ощупью, ладонью на весу и не касаясь.

Она шла от кочки слева направо и чуть вниз. И натянули её не абы как: под неё был подложен стебель полыни, чтобы она не провисала от росы.

Мелочь, конечно, но её надо было придумать. И потратить на неё лишнюю минуту — в темноте, в шестидесяти метрах от чужой траншеи, зная, что за тобой могут смотреть в бинокль.

Я повёл ладонью вдоль, в сантиметре над травой.

И нашёл.

Она стояла в ямке, вкопанная почти вровень с грунтом. Цилиндр. Сверху — короткая головка.

Головку я щупать не стал, да и не было нужды: под пальцами хрустнула земля, и земля эта была сухая.

Сухая — при росе на всей траве вокруг, при мокрой полыни, при том, что у меня самого рукава хоть выжимай.

Её поставили меньше часа назад.

— Что там? — дохнул Дёмин над ухом.

— Прыгающая.

— Это которая? — послышался логичный вопрос.

— Которая сперва из земли выскакивает по пояс, а потом рвётся. Триста осколков по кругу, ровным веером.

— Ага, — отозвался Дёмин совершенно ровно. — Знаю такую. Я в апреле видал, чего от неё остаётся. Там четверых в одну плащ-палатку сложили и ещё место осталось. Снять сможешь?

— Нет.

— Почему? Ты ж вроде умеешь.

— Умею. Только мне на неё сорок минут надо, а до немца шестьдесят метров, и через двадцать минут будет ракета. Я её сниму, а нас за это время положат всех, и языка твоего заодно.

Он не стал спорить.

Хороший был мужик, Дёмин. Он вообще редко спорил, когда человек говорил по делу, — я это потом много раз замечал и всегда ценил.

— Что делать?

— Обходим слева. Метров пять в сторону, потом назад в мою полосу, — немного подумав, ответил я разведчику.

— Там же не чищено.

— Сейчас будет чищено, — произнес я и сделал глубокий вдох, чтобы успокоить сердце, которое казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Я взял щуп.

Эти пять метров заняли двадцать пять минут, и я потом их много раз вспоминал, в моменты, когда мне казалось, что я устал и больше не могу.

Первый метр дался легко — там был чистый суглинок, щуп шёл как по маслу.

На втором пошёл щебень. Мелкий, сухой, битый кирпич пополам с известью — видимо, когда-то тут стояло что-то каменное, и это что-то давно растащили, а крошку разнесло. Щуп в такой каше отдаёт на каждом тычке, и каждый отдаёт по-своему, и ты сидишь и разбираешь: кирпич, кирпич, известь, опять кирпич.

Я на этих двух метрах потерял двенадцать минут из двадцати пяти.

— Ковалёв, — выдохнул Дёмин у меня над локтем. — Ты живой там?

— Живой, — практически шёпотом, ответил.

— Ты чего замер-то? — спросил разведчик.

— Не замер. Работаю. Тут щебень.

— И что?

— А то, что щебень для щупа — как ежели тебе в темноте руку в мешок с гайками сунуть и велеть найти там гвоздь.

Он помолчал.

— Понял, — Произнес Дёмин. — Ну, ты не спеши тогда.

И вот за это «не спеши» я его тогда чуть не расцеловал.

Потому что за двадцать минут до того он мне шипел в затылок про рассвет, а теперь сказал «не спеши».

За спиной стояли шесть человек и пленный. Слева и справа лежала нейтралка. Небо на востоке начинало сереть по нижнему краю, и я знал совершенно точно: ежели рассветёт — положат всех.

И знал при этом, что торопиться нельзя ни в коем случае.

Вот эти две мысли, одновременно, в одной голове — они весят больше, чем ящик мин на плече. И держать их приходится обе, потому что стоит выпустить одну, и ты либо встанешь и пойдёшь, либо ляжешь и не двинешься до утра.

Третий метр опять был чистый. Четвёртый и пятый — трава, старая, слежавшаяся и с корневищем пырея, который пришлось перепиливать ножницами, потому что руками он не рвался.

Тычок. Сдвиг. Тычок.

Гриша