Дело чести - Андрей Владимирович Булычев
А ведь действительно готовили грандиозные торжества. Рассказывали, что император собирался выйти из кареты у Триумфальных ворот, чтобы самому — на своих ногах — приветствовать старого полководца. Вдоль всего пути от заставы до Зимнего дворца должны были выстроиться войска, над столицей — разлиться колокольный звон, а встречным экипажам велено было останавливаться, пассажирам — выходить и кланяться. Всё это, выходит, отменили в один день, по какому-то ничтожному поводу.
В голове, словно вспугнутая птица, билось смутное, давнее знание, обрывок той, «другой» памяти, что жила в нём параллельно с этой жизнью. «Суворов не встанет. Павел… Павлу тоже недолго. Заговор? Убийство? Воцарение сына?» Дальше — пустота. Ни дат, ни имён.
Алексей тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не время гадать. Надо делать своё дело.
В столице меж тем слухи не утихали — они роились, как мошкара перед грозой, заползая в казармы, в трактиры у Сенной, в офицерские собрания на Миллионной. Передавали шёпотом, оглядываясь: будто бы государь самолично отменил все торжества и даже для въезда Суворову отвёл самый тёмный час, без всяких почестей и по окольным переулкам. Будто бы генералиссимусу и вовсе заказан путь в Зимний дворец, а видеться с ним и проверять приказано лишь двум-трём самым доверенным чинам.
Одни качали головами — не может того быть, не за такое ли геройство, как у Суворова, сам Пётр Великий своих полководцев всегда чествовал? Другие, напротив, поддакивали: времена нынче не те, при таком государе всё возможно. Спорили до хрипоты, а под конец расходились, ещё сильнее встревоженные. Каждый новый слух был правдивее прежнего, и чем меньше знали наверняка, тем громче и увереннее толковали. Город глухо гудел. Перемены были неизбежны, и это предчувствие пугало больше всего — никто не знал, чего ждать завтра.
Вернувшись домой, в особняк в Дьяконовском переулке, Алексей застал в гостиной Гусева и Хлебникова. Самовар на столе ещё пыхтел, сохраняя жар, — белый пар тянулся из-под крышки тонкой, дрожащей струйкой. Пахло мятой, сушёной малиной, уютом. Тем уютом, рядом с которым война и тревоги казались чем-то невозможным.
— Ну что, господа, — Егоров сам повесил тяжелую шинель на вешалку в передней и прошел к столу, — небось заждались?
— Докладываем, ваше превосходительство, — Гусев кивнул на разложенную на столе стопку бумаг. — По обмундированию почти всё получили, остались мелочи. По обозу — завтра последнюю повозку чинят. Вьюгов в мастерской пропадает…
Разговор зашёл о делах, но говорили вполголоса, без обычной оживлённости. О Суворове не заговаривали — после того, что Алексей услышал от цесаревича, он не решался делиться этим даже с самыми близкими. И старшие офицеры, чувствуя его настроение, не лезли с расспросами.
Разошлись за полночь.
Алексей поднялся в кабинет, сел за стол, раскрыл папку с начатой реляцией. Исписанные листы лежали перед ним, но слова не ложились на бумагу. Мысли то и дело возвращались к разговору с цесаревичем. Он отодвинул бумаги, подошёл к окну.
Нева внизу была черна, лишь редкие отблески фонарей дрожали на её поверхности да где-то далеко, у Троицкого моста, мерцал одинокий огонёк. Там, на Крюковом канале, в доме племянника, доживал свой век великий человек — генералиссимус Суворов. И никто — ни Пален, ни Кутайсов, ни сам государь — не могли изменить того, что заканчивалась целая эпоха. Ещё хотя бы год-два дал Бог здоровья и сил старому полководцу, и он бы привёл армию в порядок, посеял бы страх в сердцах французов, воспитал бы новую плеяду молодых генералов и изложил свой богатейший опыт на бумаге. Вместо этого — интриги, доносы, зависть.
Алексей тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и вернулся к столу. Сел и взял в руки перо.
«Полк надо беречь, — подумал он. — Всё, что создано с таким трудом за долгие годы: егерскую выучку, боевой опыт, традиции, — всё это нельзя растерять. Что бы ни случилось дальше, мои егеря должны остаться теми, кем они уже стали».
Он обмакнул перо в чернильницу и, отодвинув в сторону готовые листы, взял чистый. Следовало записать всё, что не вошло в официальную реляцию: мысли о новом, перспективном егерском снаряжении и форме, о действиях в рассыпном строю, об опыте горной войны. Пока есть «окно», через которое можно донести мысли на самый верх. И пока ещё есть время, которого с каждым днём оставалось всё меньше и меньше.
Перо заскрипело по бумаге. Тишину кабинета нарушал лишь этот скрип и мерное тиканье напольных часов. Свечи у зеркала оплыли почти до половины, и их колеблющийся свет бросал на стены длинные, беспокойные тени.
Глава 7. «Здѣсь лежитъ Суворовъ»
Весенний Петербург встретил весть о тайном приезде Суворова глухим, тревожным ропотом. А через пару дней по городу поползли новые, ещё более горькие слухи: государь велел отобрать у Александра Васильевича всех адъютантов, тех, кто делил с ним тяготы Итальянского и Швейцарского походов, и приставил соглядатаев. Имя полководца исчезло со страниц газет. Ему было запрещено появляться на людях. В доме на Крюковом канале, куда поселили больного старика, теперь верной оставалась лишь горстка самых близких — племянница с мужем, арендующие второй этаж, поэт Державин, изредка навещавший умирающего, да народ, что вечно толпился рядом.
Алексей не спал вторую ночь. Он знал, что навещать опального полководца сейчас — значит бросать вызов не только придворным интриганам, но и самому государю. А ведь царедворцы только и ждут повода, чтобы донести, показывая свою лояльность монарху. Знал, что около дома на Крюковом канале, должно быть, толкутся соглядатаи, высматривающие тех, кто попытается ослушаться высочайшего запрета. Но смотреть на это сидя в стороне и просто ждать не под силу честному человеку.
«Позорно быть трусом перед умирающим, — подумал Егоров. — Позорно и грешно».
Велев подать пролётку, Алексей назвал адрес вестовому.
Набережная Крюкова канала встретила их сырым ветром с Невы. Дом графа Хвостова — двухэтажный, с мезонином, выкрашенный в бледно-жёлтый цвет — стоял меж чахлых деревьев, и над его крышей низко нависало свинцовое весеннее небо.
Рядом с ним колыхалась толпа народа, а прямо у самого крыльца, как и ожидал Егоров,